Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Зубную щетку Миша с собой не брал – так торопился, что едва успел одеться, и поэтому чистил зубы пальцем, отчего Егорка смеялся, но Миша резонно возражал, что плохая гигиена все-таки лучше никакой и на месте Егорки он бы не смеялся, а мотал на ус, как надо преодолевать жизненные неурядицы. Егорка резонно возражал, что усов у него пока еще нет, хотя уже не помешали бы для красоты и солидности. Фу, ответил Миша на это, усы для красоты – это все равно что дыра в мосту для надежности.

На завтрак делали омлет с зеленым горошком и сделали много. Миша послал Егорку будить Петровича и тащить того на завтрак.

– Да что такое, малец? – возмущался Петрович. – Куда ты меня тащишь спозаранку? Не по-онял… А ты что тут делаешь?

– Военный переворот. Устанавливаю хунту, так что марш умываться и за стол!

– Какой стол? Семь утра!

– Я же сказал – хунта, так что никаких тут разговорчиков! Сказано «завтракать» – значит, завтракать! Давай шевелись: стынет же все, и ребенок вон голодный! И кроме трусов наденьте еще что-нибудь на себя, будьте так любезны, гражданин Петрович!

За завтраком Миша рассказал, что Машу забрали в больницу на недельку:

– …но ничего страшного, доктор сказал – это простой аппендицит, и он даже здесь, на кухне, мог бы его вырезать, и лишь высокие стандарты советской медицины не позволили ему этого сделать. Так что завтракаем, собираемся – и едем в больницу, проведывать Машу. Возражения? Вопросы? Прения?

– А что такое прения? – не понял Егорка.

– А мне-то за каким ехать? – не понял Петрович.

– Вот, Егорка, видишь – это и есть прения, – объяснил Миша. – Говорят человеку, что надо делать, а он вопросы задает, как будто от его вопросов что-то изменится. Одежда-то приличная есть у тебя, Петрович?

– А я такой приличный, что меня одевать – только портить!

– Тут не поспоришь, но все-таки, может, слышал: нормы морали и церемониальность в обществе, правила, приличия? Э, куда ты пошел-то, а тарелку кто за тобой мыть будет?

– Хунта! – бросил Петрович. – Ладно, поеду с вами. Пойду проверю, не доела ли мой костюм моль.

Больниц Миша не любил и чувствовал себя в них сильно неуютно, хотя в детстве даже к зубному ходил почти что с охоткой. Но потом отец надолго заболел, и они с мамой навещали его, и вся эта обстановка вокруг, арестантские халаты, запахи, стены с местами отвалившейся краской и общее ощущение безнадежности в воздухе, обильно подпитываемое слезами мамы, сделали свое дело, и с тех пор ходил Миша в больницы только на обязательные ежегодные медосмотры.

С одним из них связана была забавная история, и Миша рассказал ее Петровичу, пока ждали в приемном покое разрешения на посещение. Заставили как-то Мишу пересдавать мочу – не то сахар в ней нашли, не то белок, и Миша, чтоб уж наверняка, попросил Славу насифонить в баночку за него.

– Красноватого цвета какого-то, – заметила врач, принимая анализ.

– А он вчера свеклу ел, – ответил Слава.

– Все с вами понятно. – Врач посмотрела на них с видом: перевидала я таких ушлых на своем веку, но медкомиссию в итоге подписала.

– Да, Миша, умеете вы врать-то, как я посмотрю, – одобрил смекалку Петрович, и тут их позвали в палату.

В палате было людно (лежало человек восемь), и Машу они заметили не сразу: лежала она под окном и была бледной, маленькой и трогательно-беззащитной.

– Мама! – Егорка бросился к ней на кровать и обнял.

Миша с Петровичем подошли не спеша, солидно, по пути здороваясь со всеми. На них смотрели с интересом: высокий и красивый Миша в ярко-голубой рубашке, брюках и ослепительно начищенных туфлях и Петрович, еще не совсем старый, но довольно потрепанный и помятый жизнью в темно-сером костюме (явно видавшим свои лучшие времена лет двадцать назад) с орденами, медалями и в кедах, составляли довольно колоритную пару.

– Привет, Машенция! А мы тебе апельсинов привезли! Привезли же, Миша?

– А как же! Обязательно привезли. И шоколад вот, тебе же больше нельзя ничего.

– А тебе почем знать, ты подпольный хирург, что ли?

– Нет, Петрович, мне аппендикс выреза́ли пару лет назад, так что я в курсе.

– А мне вот ничего за всю жизнь, даже гланды на месте. Вот измельчал нынче народец, да?

Маша гладила Егорку по голове и смотрела на них с улыбкой:

– Как у вас там дела-то?

– Да какие дела, Маша? Этот заставил сегодня нас горошек съесть, что ты на Новый год покупала, говорил тебе, выброси ты его от греха подальше, и этому говорил. А он, аспид алчный, – попробуй ты, мол, а коли не подохнешь, то и мы тогда с Егоркой!

– Петрович, вот ты врешь, я же на той неделе его покупала!

– Ну он-то этого не знал! А горошка так не хотелось…

– Он-то на дату посмотрел, не пальцем деланый! – вставил Миша.

– Ишь ты, жук каков, ну вы посмотрите! На дату он посмотрел! Людям в глаза смотреть надо!

Маша смеялась и просила прекратить ее смешить – смеяться было больно.

В палату заглянула симпатичная молоденькая медсестра и, выйдя на минуту, вернулась со стулом:

– Садитесь, дедушка! – предложила она Петровичу.

– Кто дедушка? – оглянулся Петрович. – Ты мне, что ли? Да я тебя в кино сегодня приглашу еще, может, а ты мне дедушкаешь тут!

– У меня жених есть, – покраснела медсестра.

– Не стенка – подвинется. Ты девка с виду умная – придумаешь что-нибудь!

– Да ну вас, – ответила медсестра и вышла, но стул оставила.

Миша был рад, что потянул с собой Петровича: тот, видно, давно не бывал в обществе и, соскучившись по живому общению, за полчаса очаровал всю палату и половину медицинского персонала отделения (им даже принесли чай), и Мише можно было почти все время молчать и молча любоваться Машей.

Пробыли они у нее чуть больше часа, и Маша их прогнала: нечего им торчать в больнице, и каждый день ездить им сюда нечего, потерпит она. Но тут ей возразили, что и без нее три мужчины разберутся, что им следует делать, а чего – нет.

Петрович выдал Мише ключ от средней комнаты. Хоть ему и все равно было (прокомментировал он), на полу Мише спать или на потолке, но если у того заболит спина или скрутит поясницу, то кто тогда за ними с Егоркой присматривать будет?

Вечером, уложив Егорку, сели на кухню поправить нервы и смазать разговор. «Ну и что, что Егорка? Ну выпьем мы бутылку на двоих, что тебе со стакана-то станет? Вон какой лось!»

После третьей разговор ни о