Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

не раз, и теперь с улыбкой уже вспоминал свой первый, когда он лейтенантом, зная свои действия наизусть, растерялся от того, как все быстро заволокло дымом, и стоял хлопал глазами, пока не получил оплеуху от начхима («Включись в ПДА, шляпа!»), и потом, от оплеухи этой, ожил, очнулся и отработал все без сучка и задоринки. А начхим потом извинялся: ну ты, мол, это, зла не держи, сам понимаешь, на каждого доброго слова не напасешься, а оплеух – пожалуйста, бездонная бочка.

К концу третьего месяца Слава перестал спать, что тоже, в общем, неудивительно. И совсем раскис от мечтаний о скорой встрече и будущей – непременно счастливой, долгой и полной приятностей – жизни. Но на раскисшего Славу внимания никто не обращал – мало кто не раскисает, сидя девяносто суток в железной бочке под водой. Виду-то не показывают, бодрятся, но – раскисают.

Когда задержали возвращение в базу, вот тогда и стало уже почти невмоготу. Тут же был составлен план: вот приходим, вот срываюсь и лечу (Миша опять тянет вахту за себя и за друга, но Миша даже за услугу это не считал: надо – значит, надо), вот он, Ленинград, а вот они – поцелуи, тут же лечу назад, но уже легче, потому что до отпуска будет рукой подать, а потом и вот она, мечта, и прямо в руках! На сколько задержали – никто не знал. Подумали где-то в верхах: раз лодка все равно чухает домой через полигоны боевой подготовки, отчего бы ей заодно не пообеспечивать задач какому-нибудь крейсеру или эсминцу? Ну девяносто дней в море, ну девяносто пять, ну не умрут же они там, правильно? А тут вон как ловко все выйдет по планам, а ловкий план – это как козырный туз: бьет любую карту в колоде. Правда, в колодах тех бывают и джокеры, но авося с небосем никто не отменял – не было таких директив в военно-морском флоте, да и по сей день нет. И в этот раз они сработали: проболтавшись лишнюю неделю, лодка вернулась в базу, и Слава тут же умчался в аэропорт.

– Миша, слушай, выручи, брат, тут дело такое…

– Слава, да лети уже, к чему слова, взгляды вот эти мокрые и вздохи, друг я тебе или труба на бане? Не надо объяснений, не порти ими наших высоких отношений!

Миша был хорошим другом. Хотя «хороший друг» – это оксюморон, но больших эмоций на Мишу Слава выделить не мог, не сейчас: чувства и мысли его быстрее самолета летели в Ленинград.

* * *

После визита к Вилене Тимофеевне Маше несколько полегчало, и тоска ее, острая и яркая, перешла в хроническую стадию, когда рук еще высоко не поднять, однако и истерики уже не случаются. Идя в детский сад за Егоркой, она даже почти радовалась тому, что погода явно налаживается, и бывает солнышко, и почки на деревьях, до того просто набухшие, дружно распускаются, и пахнет в воздухе свежей листвой и теплом, которого еще нет по-настоящему, но вот запах уже есть.

* * *

– Угадай кто! – закрывая ей глаза ладонями, Слава говорил неестественно высоко, но Маша его узнала сразу же, даже до того, как успела испугаться, что кто-то хватает ее сзади.

– Агния Барто! – И Маша ткнула Славу локтем, от чего тот даже ойкнул, не ожидая такой реакции.

Маша обернулась и строго спросила:

– Почему не дал телеграмму?

– Мы вчера пришли только, Маша! Что меня, что телеграмму – получила бы ты только сегодня, так я подумал, что лучше уж меня!

– Подумал он…

Больше на строгости или еще на что Машу не хватило: она крепко обняла Славу, повиснув у него на шее, и зашептала: «Ну дурак же, ну какой дурак!» А потом они целовались и над ними смеялись дети, которые гуляли во дворе детского сада и дразнили их: «Тили-тили тесто, жених и невеста!» И они так вот стояли бы неизвестно сколько, если бы Егорка не прибежал к забору и не спросил, собираются ли они забирать своего ребенка или бросят тут умирать от старости, а себе заведут нового.

Домой Егорка ехал у Славы на шее, а Маша шла под руку, крепко прижавшись, и думалось ей, что счастливее, чем сейчас, быть уже нельзя и, возможно, и стоило пострадать эти несколько месяцев, которые казались ей теперь не такими уж и долгими и невыносимыми, чтоб вот сейчас идти вот так вот рядом и непонятно отчего не растаять совсем в радужную лужицу покоя и умиротворенности.

Дома встречал Петрович (которому Слава заранее занес вещи) в новой тельняшке, которую он не надевал с самого Нового года, а берег для особого случая.

– Вещи разложены, командир, – доложил он, – ужин на плите, осталось только разогреть!

– Вольно! Благодарю за службу! – рассмеялся Слава, а за ним и Егорка.

И тут измученные нервы окончательно расслабились и оставили Машу в покое, от чего она погрузилась в какой-то туман и смотрела на все, что происходит, как будто со стороны, вроде как и не принимая участия. Вернее, участие принимая, но никак совсем не реагируя. Словно в тумане они что-то делали, чем-то ужинали и как-то играли с Егоркой, словно в тумане потом, когда Егорка уже спал, целовались на кухне и оба, не сговариваясь, хотели оттянуть тот момент, когда окажутся в постели, обоим хотелось подольше понежиться в предвкушении и насладиться ожиданием, хотя пальцы и так уже дрожали, и дышать было тяжело, и, казалось бы, ну чего тут еще ждать?

– Как это ты завтра улетаешь? – первый раз вынырнула из своего тумана Маша уже сильно под утро.

– Я же не в отпуске еще, Маша, нам надо в море сходить денька на три, покатать нового командующего, потом лодку сдать, и потом уже – отпуск. Но это недолго уже, скоро совсем.

– Ты когда-нибудь будешь моим?

– Я и так твой.

– Нет, так, чтобы совсем! Чтоб не ждать вовсе, не переживать и точно знать, что ты сегодня придешь домой и мы будем, не знаю, спорить, кому мыть посуду, и я смогу отругать тебя за то, что ты не вынес мусор, а не трястись тут, как осиновый лист, от страха, что никогда тебя больше не увижу!

– Когда-нибудь, Маша, когда-нибудь. Я же не всю жизнь на флоте служить буду – старость же у нас впереди, не забывай! Тогда-то, эх, развернешься!

– Черт бы побрал этот твой флот! Отчего ты не пошел в бухгалтеры?

– От скуки чтоб не умереть, Маша. И оттого еще, что не все юноши, когда