Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

до его конца и не образно, а фактически не выпускала из рук или с глаз календарей. Сам апрель выдался неласковым: снег то сходил, то возвращался, не успев сойти до конца, и под свежими сугробами жили ледяные корки, а под ними стояла вода, и ноги, как ни старайся, все время мокли. Задули ветра, совсем февральские, будто не нарезвились тут в феврале и решили заглянуть еще разок. Маша даже решилась съездить с Егоркой к Мишиной маме, и оказалось, что вместе ждать несколько легче и зря они не сделали этого сразу, с самого начала. Вилена Тимофеевна была внимательна к Маше, радовалась Егорке и корила их за то, что так долго собирались. Они стали бывать у нее чаще – Егорке нравилось обилие интересных вещей, а Маше – спокойствие, уверенность и приветливость Мишиной мамы. Они вместе лепили пельмени, стряпали всякую сдобу (Маша заодно и научилась) и много делились друг с другом своими чувствами, переживаниями и ожиданиями от подступающего будущего.

А потом начался четвертый, май. И уже все ждали лета, но только началась весна, и опять голые черные деревья, и опять холодно и дует, но снега уже не осталось, а грязь после зимы дворники вымести всю не успели. Маша знала, когда он начался, этот май, едва ли не до минуты, и оказалось, что апрель был еще так себе – не самым плохим. Первые два-три дня даже было весело, на душе отлегло, хотя формальных поводов не было, но сказано же: три месяца – значит, три месяца. А с пятого дня Маша начала волноваться и чувствовать смутную, но настойчивую тревогу, хотя Вилена Тимофеевна ее успокаивала и довольно логично объясняла, что даже и скорые поезда опаздывают, а тут подводная лодка! Мало ли там что – задержали или еще что. И бывало такое не раз, это Маша ждет впервые, а она вот пятую автономку уже переживает – и ничего, привыкла уже. А если что-то случилось бы, то непременно уже сообщили бы об этом («А вы уверены?» – «Абсолютно уверена!»), уж матерям-то точно. На следующие пару дней Машу еще хватило, а потом у нее порвались колготки – и всё, нервы кончились. Ну вот почему, когда человек и так весь на нервах и ходит, работает и спит, нося внутри сильно закрученную пружину, у него прямо посреди рабочего дня рвутся эти чертовы колготки?! И не то что стрелка поползла, а прямо от бедра и в ботинок.

Успокаивали Машу всем отделом, и даже начальник сам сбегал в медпункт, принес стакан с накапанным в него корвалолом и долго выяснял, что случилось, кто виноват и кого он должен немедленно покарать ради восстановления вселенской справедливости. Маша говорить не могла – плакать сначала было неудобно, но потом, когда полилось ручьями, стало уже все равно и как-то легче, что ли. Сотрудницы объяснили начальнику, что Машин жених, офицер-подводник, должен был вернуться из плавания (или как там у них, Маша, они же не плавают, вроде как? Из ходьбы?) уже неделю назад, а вот нет как нет, и ни весточки, ни слуху, ни духу. Ни привета, соответственно, ни ответа. Начальник посетовал на то, что при таком богатом выборе вокруг молодых людей порядочных, спокойных и домашних профессий красивые девушки выбирают себе зачем-то этих непонятных бесшабашных моряков – ни кола, ни двора которые, и какие там у них перспективы? А еще и гибнут как мухи, и поди ищи его в том соленом море, куда там венок положить… Ну чем вот, Маша, тебе начальник отдела кадров не подошел, ведь имел на тебя виды, я знаю! Или вот специалист по гражданской обороне – крайне положительный человек…

Начальника вытолкали из бухгалтерии взашей, Маше сбегали еще за корвалолом и, когда она немного успокоилась, велели идти домой, но колготки, конечно, надо бы снять – в таких по городу ходить совсем неприлично. Маша не понимала, что ей делать дома, но и сидеть на работе не могла. Поэтому ушла, чтоб просто идти куда-то, не сидеть на месте. Пришла, естественно, в детский сад и, забрав Егорку прямо с тихого часа, решила ехать к Вилене Тимофеевне. Ну и плевать, даже если и надоела ей, но кто сейчас может ее лучше понять?

Если даже и надоела (Вилена Тимофеевна категорически это отвергла и даже сказала, что в былые времена могла бы обидеться на Машу за такое предположение), то все равно Мишина мама этого не покажет и, может, станет легче. Домой сейчас точно ехать нельзя – там в ванной стоит Славина зубная щетка, в шкафу висит один из его галстуков, из починенного им крана течет вода, а в среднюю комнату хоть и не входи – там и кровать, и стол, и стул, и подоконник… там столько сладких воспоминаний, что хоть бери их ложкой и добавляй в чай вместо меда или совсем растекайся от безнадеги прямо на ее пороге. Петрович, надо отдать ему должное, ведет себя прилично, и если в первые месяцы подзуживал ее, то сейчас ходит молча, проявляет заботу и чуть ли не ухаживает. Но это не то, что ей сейчас нужно. Совсем не то.

Вилена Тимофеевна усадила Машу в столовой, налила им с Егоркой куриного супа – нет, никаких возражений, обоим есть, и нечего тут! А потом, когда Егорка убежал в комнаты играть, достала из буфета коньяк и разлила по бокалам. «Ой, Маша, можно подумать, я тут прямо его люблю! Но надо, надо – давай потихоньку, вот тебе шоколад и пастила, из Узбекистана прислали, настоящая, закусывай. Ну, будем! Ты думаешь, Маша, я бесчувственная такая? Ты вот плачешь, мечешься и места себе найти не можешь, а я тут супы варю да коньяки распиваю? Нет, ну не думаешь, конечно, ты сейчас, понятно, вообще думать не можешь, но если бы могла, то так и думала бы. Да? Ну подумай. Ну вот, видишь. А знаешь почему, Маша? А потому что ко всему привыкаешь – и ждать привыкаешь, и горевать, и виду не показывать. Вот сын мой Миша и жених твой Слава – представь, в каком они сейчас положении? Мы вот по землице ходим, воздух у нас, люди вокруг и запах весны. А им там каково, представь? А они ведь тоже скучают, ну Мишка мой, не знаю, так-то, как ты, точно не убивается, а вот Славу своего представь? А его кто пожалеет? А еще ему сидеть и сопли вытирать некогда – он же на подводной лодке, Маша,