Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Каков смельчак, вы посмотрите! – На Машу накатывала грусть, но виду она показывать не хотела и старательно ее отгоняла.

– Маша. Ты бы видела, сколько я тогда на параде, когда мы познакомились, топтался вокруг вас! Я даже уходил один раз – все никак не мог решиться заговорить, а потом пробивался к вам обратно сквозь толпу и паниковал, что потерял окончательно. Вся спина мокрая была, все заготовки в голове перебрал, ну, знаешь, как обычно, когда мужчины знакомятся. Миша же у нас специалист, вот уж кто на дам – как на амбразуру, он-то на моем месте ни страха, ни сомнений не испытывал бы!

– Ловелас он у вас?

– Слушай, да нет. Просто женщин любит и ищет свою, да вот найти никак не может.

– А ты?

– А что я?

– Долго искал?

– Всю жизнь, так получается! А какая теперь разница? В общем, главное же, что нашел!

– А ты в этом уверен, Слава?

– Что начинается сейчас?

– Сомнения, Слава. Я же женщина, и не одна, мне свойственно сомневаться.

– Уверен, Маша. А ты?

– Я-то давно да.

– Ну и хорошо же?

– Лучше не бывает, – вздохнула Маша и уткнулась носом в Славину шею, вдыхая его тепло и наслаждаясь последними минутами этой встречи. На миг ей пришло в голову, что вот сейчас ей нужно непременно запомнить его запах. И если потом она сможет воспроизводить в своей памяти, то все у них будет хорошо.

В ту ночь они так и не уснули: было так хорошо, что просто проспать это время казалось преступлением, за которым потом последует и наказание, а зачем оно им? Наказание бывает и без преступления, но кто об этом думает до того, как оно случается?

Под утро Маша перешла к Егорке («Ну когда-то он должен понять, что мы спим вместе, но сейчас не рановато ли?»), а Слава сел у них в комнате под лампой с зеленым колпаком тихонько почитать книгу.

Потом утро и тот кусочек дня, который был отведен Славе, промелькнули, как один вдох. Вот Маша лежит рядом с Егоркой и делает вид, что спит, смотрит на Славу и думает: сделать ли ему замечание, что он сутулится, когда сидит, или пусть он думает, что она спит, и расслабится? А вот они все провожают его в прихожей (Слава был категорически против того, чтоб они ехали в аэропорт), и Слава все не может уйти, а Маша все не может отпустить его, а Петрович с Егоркой смеются над ними, что они как дети и каждый из них для другого как любимая игрушка, с которой невозможно расстаться. Сказал это Петрович, и ему смешно, что он давно уже это пережил и знает, что кончается все, и это тоже кончится – исключений не бывает, а они, глупые, думают, что вот именно для них и сделают исключения те силы, которые вращают Вселенную. А Егорке смешно оттого, что он представляет то свою маму, то Славу, которого непонятно, пора ли уже называть папой, в виде игрушек.

Проводив Славу, Маша сначала немножечко поплакала, а потом они с Егоркой съездили к Вилене Тимофеевне рассказать, что все в порядке, подлодка вернулась, и все живы-здоровы, а телеграмму Миша не шлет, потому что отпустил слетать в Ленинград Славу и опять несет вахту за себя и за друга. Сейчас они еще раз сходят в море, совсем ненадолго, и потом сразу приедут в отпуск: от санатория оба как-то там отвертелись.

– Не знаю, как твой, а мой явно опять наплел, что мама у него больная и надо срочно к ней лететь. А как прилетит, так опять маму ту видеть будет только урывками, бегая за всеми подряд ленинградскими юбками. А я тебе говорила, что все будет хорошо? – вслух сказала Мишина мама, но было видно, что и у нее отлегло. Егорка, может, и нет, а Маша точно заметила это облегчение, которое сама испытала – вот буквально вчера.

* * *

Уже и в те края заглянула весна. Пока еще не пришла, но один свой глаз уже выставила: солнце, до того не показывавшееся из-за горизонта, висело теперь в небе почти круглые сутки, и, не сняв еще зимней одежды, люди уже надели солнцезащитные очки – отражаясь от белого снега, уже начавшего покрываться корочкой льда, солнце слепило нещадно. Сугробы медленно и неохотно начинали таять, становиться приземистыми и не такими пышными, и на вершинах сопок кое-где уже торчали на свободе острые каменные пики и мрачно-зеленые проплешины земли.

На выход в море передавали очень неблагоприятный прогноз погоды. Но для чего военные моряки вообще и подводники в частности принимают те прогнозы – абсолютно непонятно. Будто, знаете, объявили дождь – и крейсер в море не вышел, смешно же? Корабли у нас делают крепкие, а уж людей-то и подавно: никакому ветру и не снилось.

Вернуться из моря планировали до девятого мая – нового командующего покатать было нужно, но не до такой же степени, чтоб пропускать праздник, причем что морякам, что самому командующему. Командир был явно недоволен этим неожиданно образовавшимся выходом в море и даже пробовал протестовать, но его успокоили. Мол, чего там, выйдете на пару-тройку деньков, макнетесь и обратно в базу – новый командующий за медалью и с гордым званием уже настоящего подводника, а вы – в отпуск. Вы же только из автономки, поймите, у вас все отработано. И матчасть проверена, и люди обучены. Ну кому нам еще доверить нашего нового адмирала? Так что если хотите, то мы сделаем вид, что вас спрашиваем и трепетно ожидаем вашего согласия. А так-то все решено и выход завтра в семнадцать ноль-ноль по большой воде. Вот вам новая посуда, кстати, адмирал-то не местный, а с другого флота, не ударять же в грязь лицом, правильно? Вернете потом, как придете, тут все под счет.

Энергетические установки не выводили из действия. Дав сбегать людям домой по очереди (без ведома командования, естественно), отчалили за командующим – и обратно в пучину.

Слава едва успел вернуться на корабль.

– Ну как слетал?

Миша и Слава курили на корме под рубкой – только отдали швартовые, и база медленно, но верно удалялась. За кормой по темной воде тянулся белый пенный бурун от винта и таял не сразу, а метров чуть ли не через сто – торопились выйти.

– Ой, Миша, и не спрашивай! Без самолета бы долетел, так тянуло!

– Я тебя понимаю, такая