Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Вилена Тимофеевна жила в Петроградском районе, в доме с чистой парадной и широкими лестничными пролетами в квартире из четырех комнат, в одной из которых даже был камин. Приходу гостей она обрадовалась ужасно, сверток с подарками от сына отложила, даже не взглянув, что в нем, и усадила всех пить чай, непременно с ее булочками, она вот как знала, что они зайдут, и булочки будут готовы буквально через пять минут.

В такой квартире (больше похожей на музей, если смотреть на нее детскими глазами) Егорка был впервые, и ему было бы ужасно любопытно походить по комнатам и посмотреть повнимательнее. Наверняка же в этих бесконечных книжных полках от пола до потолка, загадочных шкафчиках, полочках с фарфоровыми статуэтками и в том вот массивном столе с зеленой лампой на нем столько всего интересного, что не пересмотришь за всю свою жизнь. От этого он ерзал на стуле, невнимательно слушал взрослых и все решал проблему – можно ли ему отправиться все смотреть? А разрешения спросить стеснялся.

– Егорка, – наконец (как подумал, но не сказал вслух, за что себя потом похвалил Егорка) опомнилась Вилена Тимофеевна, – тебе, наверное, скучно с нами, да? Ты походи тут, посмотри, тут много всего интересного, не стесняйся – трогать и брать можно все! Желательно, конечно, не бить и не рвать, но это ничего страшного, если случайно выйдет.

Егорка посмотрел на маму, та одобрительно кивнула, и дальше, до их ухода, он не принимал участия в скучной взрослой беседе, а устроил себе настоящее приключение.

Мишина мама была очевидно рада гостям и скрывать этого даже не пыталась. Подробно расспросив, как там Миша, и посетовав на то, что никак она не доживет, видимо, до того момента, когда он осчастливит ее внуками и хоть какой-нибудь уже своей женой («Да что вы! – парировала она Машино робкое замечание. – Да какая там строгость с моей стороны, хоть бы уже и козу в дом привел, я и то была бы рада, а уж если настоящую женщину!..»), искренне поздравляла Славу с Машей, какие они молодцы, и вот она прямо уверена, что все у них будет замечательно. И наказала непременно часто бывать у нее в гостях, вот пусть прямо Маша и сама заходит с Егоркой, пока эти оболтусы неизвестно чем там занимаются, вот прямо запросто берет и заходит. Договорились, Маша? Нет, вот прямо запросто берите и заходите! Раньше у нас гостей знаете сколько тут бывало, пока Мишин папа был жив? О, тут такие вечера закатывали, что вы! Мишин папа был профессором, и довольно известным в определенных кругах, но, только между нами, так и остался деревенским простачком, как и я, впрочем, и нам замечания даже делали, вы не поверите, но мы так любили, когда людей много в доме, и помогать любили всем, и как счастливы от этого были! Боже, я как вспомню!

А потом как раз подоспели булочки, и они пили ароматный чай с сухофруктами (Мишин папа в Средней Азии одно время работал, так до сих пор оттуда шлют посылки и шлют) и с маковыми булочками прямо из духовки. Спохватились, где Егорка, и побежали его искать. А он, разложив на полу старинные карты, водил по ним деревянные кораблики, и булочку принесли ему прямо сюда – прерывать свое занятие он отказался хоть ради булочек, хоть ради изюма и кураги.

– Ничего, ничего, я вам с собой дам! Еще давайте по кружечке, а потом уже пойдете, я понимаю, что вы торопитесь, ну чуть-чуть еще, хорошо?

– А у вас один ребенок? – спросила Маша.

Слава тихонько ткнул ее ногой под столом, но не успел.

– Нет, Машенька, старший сын у нас еще был, Константин, погиб в Афганистане, папа жив еще был. Как он против был, чтоб Миша в военное училище шел, вы бы знали! Только на морское и согласился, потому что точно на войну не попадет. А потом оказалось, что Миша в подводники попал, и, может, кто его знает, лучше бы на войну, но папа тогда уже умер, и мне одной горевать пришлось. Смирилась как-то, что делать-то? Да, впрочем, давайте не будем об этом, праздник же, да. Мишеньке от меня сможете передать тут кое-что? Вот и славно.

* * *

Домой шли со свертками сухофруктов и передачкой для Миши.

– А она милая у него, да?

– Что ты – золотая женщина вообще!

– Дорогушей меня называла, надо же, меня так последний раз называли… Да никогда не называли, а слово приятное. Хоть и старомодное, но уютное. Видимо, смотря кто говорит. Мне понравилось. А у вас что там, опасно, скажи-ка мне, друг мой милый?

– Да прям! Нормально у нас. Сердце материнское просто, ну ты же понимаешь?

– Не знаю, Слава, не знаю, но как-то тревожно мне стало. Это зря я, да, скажи?

– Ну конечно, Маша, мы же не на войне, в конце концов. Обычные задачи выполняем, все осторожно и под контролем у нас. Я тебя уверяю, что тебе абсолютно не за что переживать!

– Смотри. Не обмани!

– Я? Миледи, да как возможно даже подумать такое в мою сторону?

Егорка опять засмеялся – никто кроме Славы, пусть и в шутку, не называл его маму такими титулами, хотя мама его, и он был в этом уверен, была такой замечательной, что заслуживала всех титулов, которые только бывают на белом свете. Интересно, подумал он, такой Новый год замечательный, и вот если бы Дед Мороз подарил ему ту игру, то, пожалуй, это был бы лучший Новый год в его жизни.

И жизнь-то у него вся была впереди, а сейчас только маленький отрезочек ее он прошел, но дети не смотрят в будущее и именно от этого, очевидно же, умеют быть счастливыми в настоящем.

* * *

Праздник прошел хорошо и весело, но до обидного быстро.

Вернувшись от Мишиной мамы, они некоторое время кружились в предновогодней суете: заправляли салаты, нареза́ли колбасу, варили картошку, снимали жирную пленку с холодца, красиво выкладывали на стол мандарины и конфеты. Уже в самом конце вспомнили про бутерброды с икрой. Петрович долго и торжественно разворачивал пергаментную бумагу, в которую завернул блюдо с ними, чтоб не заветрились.

– Могло быть и хуже! – констатировала Маша, глядя на ровные строи относительно ровных кусков булки.

– А