Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
После небольшой паузы огни убавлять не стали. Послышались голоса. Из угла вынырнул шакирд и поставил на видном месте стул. Вслед за ним показался другой – в чалме и чапане, с зелёным посохом в руке. Он важно откашлялся – «кхе-кхе» – и, поднявшись на стул, принялся читать так называемую «мужицкую проповедь» – пародию на то, что люди обычно слышат в мечетях.
Юмор состоял в том, что язык «проповеди» был пересыпан обычными просторечными словами, созвучными арабским. В результате проповедь превращалась в уморительную шутку. Без тени улыбки на лице шакирд нараспев тянул эту чушь, не обращая внимания на дружный хохот слушателей.
На смену «мулле» вышел другой шакирд. Улёгшись на саке, он стал изображать умирающего мужика, трясся всем телом и неистово дрыгал ногами. Явился мулла, стал читать отходную молитву из Корана и заставил мужика произнести завещание. Умирающий был намерен оставить мулле солому, которой была устлана телега, однако тот не соглашался и требовал козу. Они долго препирались, а народ, слушая, умирал со смеху.
Ещё один шакирд вырядился женщиной, которая без остановки трещала тоненьким голосом и, отчаянно кокетничая, приставала к старшим шакирдам. Кончилось тем, что она впилась губами в одного из бородачей, который с перепугу бросился от неё наутёк, а она пустилась вдогонку. Медресе снова наполнилось смехом.
Тут в дверях появился цыган с медведем. Заиграли кубызы. Медведь принялся плясать и показывать другие номера: то молодушку изобразит, идущую с коромыслом за водой, то лежащего старика, то женщину, ищущую в голове, то хозяйку, замешивающую тесто. Всё было очень похоже.
Потом два шакирда веселили народ потешным диспутом.
Снова пели, плясали, пока за окнами не стало смеркаться. Хромой и ещё один шакирд принялись разгонять мальчишек:
– Всё! Конец! Спать идите!
Окна завешивали одеялами и тулупами. Кое-где появились самовары, и люди сели пить чай. Халим с чайдашем тоже поставили свой самовар в надежде подольше задержаться в зале. Здесь явно что-то затевалось. К ним подсели учителя из флигеля.
– О, наконец-то пришёл! – послышались радостные голоса.
В дверях возник слепой человек в сопровождении шакирда.
– Здорово, Гали-абзы! – Все, кто был в зале, двинулись навстречу гостю.
– Дорогу хазрату, дорогу дайте! – кричал Хромой.
Слепца проводили в конец зала и усадили пить чай. Халим с удивлением наблюдал за происходящим и вдруг услышал скрипку, вернее звук, вызванный мягким прикосновением смычка. Слепец настраивал свой инструмент. К дверям выставили караул, ворота заперли на засов. И вот в полной тишине запела скрипка. Мелодии сменяли одна другую: протяжная песня уступала место весёлой плясовой, татарскую песню сменяла башкирская. Взрослый шакирд, который вчера во время урока задал одному из младших трёпку, затянул песню. Потом пел тот самый голосистый мальчишка, а за ним три шакирда, раскрыв «Мухаммадию», стали нараспев читать её под звуки скрипки. На смену песням спешили пляски, за плясками снова звучали песни.
Время было позднее – заполночь или где-то около часа ночи. Казалось, голова Халима распухла от всего увиденного и услышанного, от пения скрипки заложило уши. Он уже не способен был отличить одну мелодию от другой; тонкие, изысканные звуки уже не трогали его – рот то и дело широко открывался, сдержать зевоту не было сил. Он тихонько влез на полати, лёг и, убаюканный голосом скрипки, забылся сном.
8
Шли дни, месяцы. Халим освоился с жизнью в медресе, сделался истинным шакирдом. И с занятиями дела пошли легче. Хотя он по-прежнему не очень-то понимал некоторые мудрёные словосплетения, суть уроков всё же стала доходить до его сознания. Он проштудировал учебник, называемый «Тасриф», приступил к изучению арабского языка и фарси по учебнику «Шархе Габдулла». Освоил спряжения глаголов («бага, ябигу, рама, ярми»), научился красиво нараспев склонять слова, заслужив таким образом репутацию ученика «старательного» и «обнадёживающего». Теперь он чувствовал себя настолько уверенно, что сумел поставить на место одного надоедливого махдума, который досаждал ему, обзывая «мужиком».
Медресе между тем жило своей привычной жизнью. Каждое утро после чая являлся хазрат, а когда он уходил, начинался обед, который чаще всего ограничивался опять-таки чаепитием. Потом шли за водой, творили намаз, снова пили чай, а после начинались занятия с хальфой, позже приходил хазрат, а там, глядишь, и вечер наступал, начинали готовиться ко сну. Так день катился за днём, Халим всё глубже и глубже увязал в этой жизни. В его речи всё чаще проскальзывали арабские слова, и в поведении появились перемены, что всё больше делало его похожим на прочих шакирдов. Хотя был он мужицким сыном, и вся его родня была мужицкой, в душе он теперь не любил мужиков, переживал оттого, что родился в такой семье, и стал задумываться, как бы ему со временем порвать с крестьянскими корнями. Изменился и внешне. Недоедание, скудная пища делали своё: он похудел, лицо покрылось бледностью. К одежде стал относиться внимательней. Наслушавшись всяких забавных историй и россказней о муллах, которыми полнилось медресе, он значительно обогатил свои представления о них. Общение с
