Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Так промчалось три месяца. За это время Халим дважды был дежурным – кизю, семь раз отведал розог кадия, не раз был бит мальчишками и сам бивал их, сменил несколько пар плетёных из лыка башмаков, сносил казакин, а также пару носков. И вот в один из дней, когда, совершив омовение, он ждал начала намаза, один из мальчишек ткнул его в спину и сказал:
– Иди, тебя мужик какой-то зовёт!
Халим, думая, что это, должно быть, кто-то из аула привёз ему продукты, вышел во двор и с удивлением увидел замотанного в шарф отца в обсыпанном снегом тулупе. Халим остолбенел от неожиданности. Он протянул руку, говоря: «Здравствуй», и замолчал, не зная, что сказать ещё. Отец пробормотал: «Сынок, сынок», – и тоже замолчал. Так и стояли они, глядя друг на друга. Но вот отец заговорил:
– Я за тобой приехал, сынок.
Перед глазами Халима мгновенно возникли мать, сёстры, братья, снохи, ягнята, блины, оладьи, баня – словом, весь его аул. Всё это, казалось, кричало: «Это я, я!», стараясь захватить себе всё его внимание. Воспоминания захлестнули Халима, и он не сразу смог разобраться в своих чувствах.
– На месте ли твой хальфа? Поди, позови его, – сказал отец.
Халим вспомнил, что начался намаз. Пришлось ждать. Как только намаз подошёл к концу, он обратился к учителю:
– Хальфа-абзы, отец приехал, зовёт тебя.
Учитель надел казакин, который держал специально для таких случаев, и вышел в сени. Халим прошмыгнул следом и, притаившись в углу, стал слушать их разговор.
Поздоровавшись, отец поинтересовался:
– Как учится Халим? Не озорничает ли?
Учитель ответил:
– Хорошо учится, и в медресе освоился вполне, уроки знает.
Услышав о себе такое, Халим приосанился, его прямо-таки распирало от гордости!
– Мы тут подумали с матерью, нельзя ли забрать его на время? Помыли бы в бане, перестирали с него одежду, коли позволите…
Учитель:
– Согласен. Думаю, недолго держать станете? Как бы от товарищей не отстал, не замело бы снегом то, что в голове отложилось!
Отец:
– Когда скажете, тогда и вернём.
Учитель:
– Привезите в базарный день, с утра.
Отец:
– Ладно, ладно. В таком разе скажу, чтоб собирался. Мне ещё на базар надобно, – добавил он и, достав из кармана деньги, протянул хальфе.
Дождавшись, пока тот, воздев руки и пошептав молитву, скроется за дверью, Халим вышел из своего угла. Велев сыну собрать вещи и быть готовым, отец ушёл. Халим был взволнован, обрадован так, что напоминал жениха, который спешит к своей невесте. Даже чай был ему поперёк горла. Всё его существо переполняло счастье – до еды ли теперь?! Справившись кое-как с чаем, он принялся увязывать в узлы одеяло и подушки. Сложив книги и бумаги в сундучок, отдал на хранение чайдашу. Приготовив тулуп и валенки, сунув варежки в карман, одевшись наполовину, он сел ждать отца.
Явились на урок мальчишки, жившие в городе. Хальфа начал занятия. А отца не было. Халиму стало жарко, и он разделся. Через некоторое время снова натянул на себя одежду и опять принялся ждать. Отец всё не приходил. Вот уж и хазрат явился, совершил намаз. Самовары вскипели во второй раз, все сели пить чай, а отец всё не шёл да не шёл. Халиму надоело ждать, он устал и начал сердиться на отца. Закипала обида. Он готов был скинуть одежду и, как только покажется отец, крикнуть: «Никуда я с тобой не поеду!» Но душа не соглашалась с этим. Мальчишки, пившие чай, дразнили его. Один начинал:
– Халим, смотри, вон отец приехал!
– Да нет же, он уехал давно, – подхватывал другой, – я сам видел, как уезжал. Борода у него чёрная, а лошадь рыжая! Верно я говорю?
– Нет, светлая у него борода, – поправил кто-то.
– Вот и я говорю: борода светлая. Он ещё крикнул мне, уезжая: «Сыну привет от меня передай!»
– Да не уехал он никуда, – говорил третий, – небось, изюм покупает, побаловать сыночка хочет, рис на базаре для балиша берёт, чай… Да вон же он, вон, приехал!
Халим снова оглянулся, хотя и понимал, что шакирды просто балагурили. И всё же это обижало его, ранило душу, невольно думалось: «А вдруг и в самом деле без меня уехал?!» Он чувствовал, как засосало под ложечкой, но кусок по-прежнему не шёл в горло: покоя на душе не было. Шутники уж и чаю напились, а отца всё не было. Хотелось плакать. Он пошёл к печке и сел там. Перед ним, будто наяву, стали мелькать лица родственников – матери, сестёр, братьев, их жён. Желание поскорее увидеть их, поскорее оказаться дома заговорило в нём с новой силой. Душа рвалась в аул, несколько километров, отделявших его от родных, хотелось одолеть одним прыжком. Жаль было тратить на дорогу драгоценные часы. Терпеть пытку ожидания дольше было невыносимо, и он, потеряв всякую надежду, полез на полати. Глаза наполнились слезами. Слёзы тихонько сочились из-под век, воображение рисовало теперь самые горестные картины. Он уже не сомневался, что отец уехал один. Дома никто не ждёт его. Мать, сёстры, братья забыли своего Халима, уже не любят его, как прежде. Он чувствовал себя заброшенным и одиноким.
От таких мыслей слёзы снова хлынули из глаз. Он плакал с наслаждением, чувствуя, что слёзы приносят облегчение и успокаивают. На полатях, рядом с жарко натопленной печкой, Халима разморило, и он незаметно погрузился в сон.
То ли во сне, то ли наяву кто-то говорил: «Халим, Халим, отец приехал, отец!» Он торопливо вскочил, и увидев, что вокруг темно, силился понять, где он и почему спал в одежде. Чайдаш, будивший его, видно понимал его состояние. Он повторил: «Отец приехал, ждёт. Насилу отыскали тебя!» Халим, вспомнив всё, что было, торопливо спрыгнул на пол и, вглядываясь в полумрак, силился разглядеть отца заплывшими от сна глазами. Шакирды, наблюдавшие за ним, засмеялись. Только тут Халим окончательно проснулся и покраснел от смущения.
– Да ты, оказывается, совсем не соскучился по нам, – говорил отец, – даже подождать не захотел.
Халим повернул к нему голову:
– Так ты приехал всё же?
– Поторопись, – сказал отец. – Ступай, попрощайся с хальфой. Похоже,
