Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Вот с дальнего конца медресе к ним направился чернобородый человек. На нём были ичиги гармошкой, сверху накинут джилян[6]. Халим почему-то принял его за сына хазрата.
Когда хальфа разговаривал с отцом, Халим не спускал с него глаз.
Слова: «Как его зовут? Что он читал?» – вывели Халима из оцепенения. Он перечислил книги, которые прочёл.
– Ладно, – кивнул хальфа, – вот освоишь арабскую морфологию, большим шакирдом станешь.
Его слова немного ободрили Халима. После того, как отец, вынув из кармана кошелёк, долго рылся в нём, прежде чем протянуть учителю деньги, тот сказал:
– Ну что ж, давайте заносить вещи.
Разговор на этом закончился, и Халим с отцом пошли к выходу. Даже на улице перед глазами Халима были учителя, выстроившиеся вдоль окон, а в ушах стоял шум, похожий на гудение огромного улья.
Увиденное было так не похоже на то, что рисовалось в воображении, что Халим чувствовал себя обманутым и совершенно подавленным. Не хотелось ни есть, ни пить. Слегка перекусив, они с отцом понесли мешки с вещами Халима в медресе. Когда всё было разложено, отец сказал:
– Ну, будь здоров, сынок!
До этой минуты Халим плохо понимал, что делал. Слова отца словно пробудили его, в нём заговорила вдруг щемящая, невыразимая тоска по дому, захотелось к маме, обуяло желание поиграть с дочкой старшего брата, пересчитать в овчарне маленьких барашков, задать лошадям сена, побегать с мальчишками. Он с ужасом вдруг понял, что всё это уходит от него навсегда, чтобы никогда уже не вернуться. Хотелось крикнуть: «Я тоже с тобой!», но что-то удерживало его. То ли хазрат заворожил его, то ли жаль было расставаться с красивой девочкой – какая-то неведомая сила тянула его в медресе. А может, ангел прошептал на ухо: «Нет, нет, никуда ты отсюда не уедешь!» Покорившись этой таинственной воле, он ничего не сказал отцу, лишь молча пожал ему руки.
3
После того, как хлебы, крупы, мука, мясо, любимая юача были размещены на чердаке, учитель показал Халиму место возле печи, где он отныне должен будет сидеть во время занятий. Подушки и одеяло было велено поднять на палати. Подтащив к печке корзину, сплетённую из лыка в виде сундучка, Халим отстегнул висевший у него на поясе ключ и принялся наводить в ней порядок. Сверху он аккуратно сложил заточенные гусиные и индюшьи перья. Вынув книгу, приготовился читать.
После захода солнца перед намазом ахшам какой-то бородатый человек закричал:
– Все на омовение! На омовение!
Медресе разом ожило – все устремились к окнам, где в специальных погребках у каждого хранились деревянные, медные, чугунные кумганы, и, повесив полотенца на шеи, стали выходить во двор. Халима учитель отправил с каким-то мальчишкой.
Когда они вернулись, шакирды уже выстроились вдоль длинного помещения в три или четыре ряда. Это напоминало торжественный намаз в мечети в честь праздника «гает».
Кто-то скомандовал:
– Читаем камат[7], камат!
Халим бросил на пол свой тулупчик и встал на него коленями.
Углы медресе постепенно погрузились во мрак. Вскоре солнце и вовсе зашло. Предвечерний намаз, называемый ахшамом, прошёл точно так же, как и предыдущий.
То там, то тут стали зажигаться огни. Шакирды, схватив маленькие и большие самовары, пошли во двор. Прошло немного времени, и вокруг самоваров собрались по четыре-пять человек, началось чаепитие. Халим пил чай с хальфой. После чая вновь послышалась команда:
– Пора становиться на ясту!
Снова совершили омовение. После намаза кадий[8] (это его приказы слышал Халим) строго скомандовал, словно речь шла об очень важном деле:
– Дежурный, готовь место!
Невысокий шакирд принялся собирать подушки и бросать их в угол. Вскоре все подушки, какие только нашлись в медресе, оказались в одной куче, которая пестрела разнообразными наволочками – ситцевыми и пестрядевыми, красно-чёрными, бело-розовыми, зелёными – словом, целая гора подушек. Халим с удивлением смотрел на эти приготовления и гадал: «Что же здесь затевается?» В это время послышалась команда встать:
– Эс-с!
Все шакирды, бородатые дяди и мальчишки, поднялись. Тут в дверях показались большая чалма и тулуп с узким воротником уже знакомого Халиму хазрата. В полнейшей тишине он проследовал к подушкам и уселся на них. Вокруг на почтительном расстоянии дугой расположились шакирды. В середине полукруга сидели совсем юные шакирды, потом те, что были постарше, а уж позади всех пристроились взрослые. Всё, что видел Халим, подняло хазрата в его глазах ещё выше. Он с любопытством озирался по сторонам, переводя глаза с хазрата на шакирдов.
Вот начался урок. Один из отроков стал отвечать на вопросы хазрата. Шакирд, сидевший чуть в стороне, сказал что-то, другой ответил ему, третий выкрикнул какие-то слова, а молоденький шакирд громко изрёк:
– Ля носаллим[9], не может быть!
Халим вздрогнул. «Да как же так, – думал он, – в присутствии учителей, великого хазрата этот мальчишка без всякого стеснения и страха смеет кричать?!» Халим дивился смелости шакирда и завидовал ему. Вот бы и ему держаться так же уверенно и бесстрашно! Тут ещё несколько шакирдов подали свои голоса. Большинство сидевших переговаривались между собой, переругивались даже, и голоса их, чем дальше, звучали всё громче и громче. Вскоре медресе наполнилось шумом и гвалтом. Оно теперь напоминало болото в весеннюю пору, когда лягушки, отходя от зимнего оцепенения, неистово квакают и вопят на все лады; или деревенский сход, выбирающий пастуха. Невозможно было разобрать, кто с кем ругается, кто что кричит. Хазрат лишь посмеивался, лениво развалясь на подушках. Потом сказал:
– Ну, хватит! – И принялся что-то говорить. Один из шакирдов снова прокричал таинственное:
– Ля носаллим! – И в ответ на слова хазрата стал горячо доказывать что-то. Снова поднялся невообразимый шум. И так было раз пять или шесть. Шум то замолкал, то разражался с новой силой.
Но вот занятие закончилось. Хазрат удалился. Шакирды сели читать книги. Кто-то принялся болтать. Мальчишки, места которым были определены возле печи, рядом с Халимом, принялись писать, читать, а некоторые, раскрыв книгу и делая вид, будто читают, дремали. Кое-где шакирды,
