Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Махнуть бы в город! – мечтали они вслух и принялись сравнивать городское медресе с этим. Здания там куда просторнее, мулл много, а шакирды носят настоящие бороды. Всё это казалось им необычным и очень привлекательным. Вот бы где учиться, отрастить большую бороду, прочитать толстенные книги и заделаться важным муллой! Однако оба понимали, что мечте их не суждено сбыться. Однажды они уже пытались вырваться в город, и родители не прочь были отпустить, оба уж воображали себя городскими шакирдами, но местный мулла не дал своего благословения, а без его согласия отцы о городе и слышать не хотели. Было ясно: пока стоит здесь это медресе, города им не видать как своих ушей. Словно сочувствуя им, гречишная солома в печи вдруг вспыхнула и загорелась, с треском рассыпая искры. Халиму в голову пришла шальная мысль, и он засмеялся:
– А что если подпалить медресе?!
Однокашник, не говоря ни слова, вышел и вернулся с охапкой соломы. Он бросил её у порога.
– Ветра нет, – сказал он.
Достав из печи горящую солому, он положил её на охапку. Потом вытащил из-за печи сухого хвороста и добавил в огонь. Они заперли дверь и, укрывшись за соседским сараем, стали ждать.
В окно было видно, как пол занялся огнём. Ребята молча смотрели, боясь, как бы люди не прибежали слишком рано. Но вот огонь усилился – видно, загорелся сухой хворост за печкой.
С криком: «Пожар, пожар! Медресе горит!» Халим с приятелем подбежали к окну и пробили в нём плёнку из бычьего пузыря. Оттуда с шумом вырвались наружу пламя и клубы дыма. Ребята бросились к двери, стали ломать её, продолжая кричать:
– Пожар! Пожар!
На улице показались люди. Они торопились отовсюду. Подбежав, принялись ломать сени, хотя огня там пока не было. Первым делом стали заливать печь. Потом разворотили порог и притолоку двери комнаты учителя. Огонь погас. Но медресе осталось без печи, без двери, без окон, без крыши.
Халим с приятелем в тот же день стали уговаривать отцов, чтобы отпустили в городское медресе. Поскольку в ауле учиться теперь было негде, те не возражали.
Хазрат, видя, что сложить печь, затянуть заново окна, восстановить крышу до зимы не удастся, решил этим заняться летом следующего года. Препятствовать отъезду Халима с другом в город он не стал.
В доме Халима готовились к проводам – шили пестрядевые штаны, стряпали в дорогу его любимую юачу (сухие пшеничные хлебцы), готовили одеяла, подушки.
2
Погрузив в телегу большого жирного гуся для хазрата, прекрасное длинное домотканое полотенце для хальфы (учителя), множество хлебов, ржаных и пшеничных, юачи (домашнего печенья), масла, мяса, корта (сухого творога), мёда для пропитания самого Халима, отец с сыном поехали в город. Новенькие рубахи и штаны, дублёный с иголочки тулупчик возвышали Халима в собственных глазах и поднимали настроение, которое и без того было прекрасно, ведь он наконец-то будет учиться в городском медресе! Счастье распирало будущего шакирда. Не в силах справиться с нахлынувшими радужными видениями, он плавал в море мечты. Ему и в голову не приходило, что жизнь шакирда в медресе тяжела, что придётся много трудиться, зато он ясно представлял себе, как вернётся в аул городским шакирдом, с какой завистью будут смотреть на него приятели, как он станет разговаривать с муллами на их языке, пересыпанном мудрёными книжными словами. Мать затопит для него баню и испечёт на радостях его любимые блины, родственницы с почтением станут величать его «мулладжан-агай», мальчишки, лёжа за током на траве, где они любят играть, станут с горящими глазами слушать его рассказы о городском медресе. Занятый подобными сладостными мыслями, он и не заметил, как они приехали в город.
Выпив у знакомых мещан чаю, они с отцом совершили омовение. Халим достал из мешка новые войлочные боты, сунул под мышку гуся, и они отправились к хазрату. Величавый, ещё не старый человек этот нагнал на них своим видом настоящего страху. Белая борода, лохматые брови, большие глаза, широкий чапан, зелёные ичиги – перед этим человеком они вдруг почувствовали себя ничтожными песчинками. Халим поцеловал хазрату руку и, ощутив на себе строгий взгляд, стушевался так, что казалось, он больше не хозяин себе. Поднять голову, чтобы взглянуть на хазрата, не было сил. Оглушённый, подавленный, Халим не слышал, о чём разговаривал с ним отец. Запомнились лишь последние слова хазрата: «Учиться будет у Габдуллы-муллы». После того, как отец дал хазрату деньги, Халим тоже протянул ему гуся и, подняв, наконец, голову, взглянул на стоявшего перед ними человека. Тот воздел руки и сказал:
– Да просветит Аллах Всемогущий сына твоего, да позволит ему приобщиться к сонму учёных мужей. Аллах акбар! – он провёл ладонями по лицу.
Притихший Халим последовал за отцом к выходу. Дверь за ними с шумом захлопнулась. Халим оглядел дом. Старое здание, выкрашенное в голубой цвет, показалось ему прекрасным. И жизнь за его стенами должна быть особенной, не похожей на обычную – счастливой и приятной. Маленькая девочка лет шести-семи вышла из сада и пошла им навстречу. Халим почему-то решил, что это дочка хазрата. Девочка не была похожа на других своих сверстниц – ни одеждой, ни лицом. Он не посмел разглядывать её в упор, но всё же не сомневался, что в жизни не встречал такой красавицы. В голову полезли странные мысли: как знать, может, закончив учёбу, набравшись великой мудрости, он просватает за себя дочку хазрата, но, вспомнив, какого страху и трепета нагнал на него её отец, отказался от этой мысли. Он такой важный, такой величавый, совсем не похож на обычного человека. Можно подумать, что это сам Расул-хазрат, пророк Ибрагим или прародитель всего человечества Адам. Маленькую, хрупкую, похожую на куклу девочку невозможно было представить рядом с ним. Мысли путались у Халима в голове, он не в силах был справиться с ними.
Торопливо шагая за отцом, Халим приблизился к медресе. Большие окна, бесконечной вереницей вытянувшиеся вдоль длинного здания, пугали небывалой высотой. Халиму казалось, что они приготовились проглотить его. Он невольно откачнулся назад, но усилием воли заставил себя идти дальше. Вот дверь открылась. Из неё неожиданно вырвался странный гул, какой бывает разве что во время сабантуя на майдане, где состязаются борцы. Перекрывая сотни голосов, что-то оглушительно стучало и грохотало. Дрожа всем телом, Халим с опаской ступил за порог. В огромном помещении его взору предстало множество отроков, которые полукругом устроились прямо на полу, а перед ними, возле окон, сидели бородатые учителя – хальфы. Среди множества
