Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Спасибо! Спасибо всем вашим товарищам! – ответила Сагадат. – Знаете, Мансур-эфенде, – засмеялась она, – я теперь чувствую себя так, словно заново родилась на свет. На душе такая лёгкость, что кажется, вот-вот взлечу, и вместе с тем ощущаю в себе силу, задор! Раньше, когда приходили к нам, вы не видели во мне равного человека, я была для вас всего лишь бике – не бике, сама не знаю, кем. И это меня обижало, я чувствовала себя униженной какой-то. А теперь вижу по вашим глазам, все вы считаете меня другом, товарищем. Я несказанно рада этому!
Мансур взял руки Сагадат и стал пожимать их, глаза его, то ли от радости, то ли ещё отчего-то, увлажнились. Не отпуская её рук, он сказал:
– Сагадат, все мы бесконечно счастливы оттого, что ты, первая среди татарских женщин, выбрала трудную дорогу в жизни и бодро идёшь по ней. Стала нашим товарищем. Мы гордимся дружбой с тобой.
– Гордиться-то пока нечем, – улыбнулась Сагадат, – но, товарищи мои (слово это как-то по-особому прозвучало в её устах), я чувствую в себе довольно сил, чтобы одолеть трудности, которые ждут меня. Не пора ли покончить с жалкой участью бесправной и покорной татарской женщины? Не пора ли показать ей верную дорогу?
Она принялась пить чай.
Приближалось время отправления поезда. В зал набились люди. Опрятно, красиво одетые девушки-курсистки, молодые люди в новых, с иголочки, студенческих формах громко переговаривались, словно желая привлечь к себе внимание, чтобы все видели, что они не простые люди. Некрасивая старообразная курсистка в длинной одежде и безобразных синих очках, не спеша прохаживалась в сторонке, всем своим видом говоря: «Мне, господа, нет до вас дела, меня интересуют большие проблемы, я ищу в жизни смысл».
Вот колокол пробил во второй раз. Сагадат заняла место в вагоне и вышла к друзьям. Вся компания Мансура взяла её в плотное кольцо.
Не успел Мансур проговорить слова, принятые в подобных случаях, как к нему подошёл молодой парень с вещами и поздоровался.
– Ты куда? – спросил Мансур.
– В Петербург.
– Сюда иди, сюда! – Мансур поймал парня за руку и, остановив возле Сагадат, сказал:
– Сагадат, это мой товарищ, друг, едет в Петербург учиться. Познакомьтесь, он сдал экзамены в оренбургской гимназии.
Сагадат, взглянув на раскрасневшегося здоровяка с рябинками на лице, протянула ему руки. Большими, не привыкшими к рукопожатиям девушек руками, он взял в ладони маленькие ручки Сагадат. Расталкивая людей, неловко наступая им на ноги, прибежал ещё один друг Мансура и протянул Сагадат букет красных цветов.
Сагадат засмеялась:
– Спасибо!
Снова ударили в колокол.
– Счастливо! Храни тебя Аллах, – закричал Мансур. – Без страха и усталости – вперёд, Сагадат!
Сагадат, улыбаясь, кивнула.
Поезд тронулся с места. Её чёрные волосы, выбившись из-под маленькой шляпки, блестели в лучах ласкового осеннего солнца.
Вагон медленно поплыл мимо вокзала. Сагадат внезапно попала в яркий сноп лучей предзакатного солнца и стала похожа на голубку, окрашенную зарёй в пунцово-красный цвет. Мансур крикнул вдогонку:
– К солнцу, Сагадат!
Вэли добавил:
– К жизни!
Сагадат с улыбкой помахала им букетом красных цветов.
1901–1908, Казань
Мулла-бабай
1
Горох с гречихой убрали. И репу с картошкой давно вывезли с полей. Стада уже не провожали на пастбища. Лошадей, коров, овец и телят мальчишки сгоняли теперь на озимь. Жёны и снохи принялись откармливать гусей и уток. Девушки сели за шитьё, вышивание, вязание. Муллы с муэдзинами, целыми днями кочуя от стола к столу, изнемогали от переедания и уж начали поговаривать: «А не пора ли нам подумать о занятиях в медресе?» Какой-то шустрый старичок уже свалил во дворе медресе три-четыре телеги навоза. Ещё в разгар страды он давал зарок сделать это в случае, если занедужившая лошадь поднимется на ноги. А чтобы Аллах не усомнился в верности его слов, сверх обещанного он добавил ещё и воз соломы. А одна старушка в надежде, что Аллах поможет её дочке выйти наконец замуж, принесла в медресе бычий пузырь и затянула им зиявшее пустотой окно. Женщина, мечтавшая стать матерью, но которой Аллах всё не давал детей, замесила глину и старательно замазала в медресе потрескавшуюся печь, всей душой уповая на то, что Всемилостивый пошлёт ей за это здорового, крепкого сыночка.
И вот однажды, сразу же после утреннего намаза, хазрат объявил прихожанам:
– Джамагат[5], в понедельник, если будет на то воля Аллаха, думаем приступить к занятиям в медресе, так что присылайте своих чад! – И тут же, повернувшись к одному из стариков, добавил: – А ты, Хамит-абзы, скажи Халиму, чтобы пришёл с друзьями и хорошенько протопил в медресе печь.
И вот со всех концов аула, из-за оврага, с луга Каргалар – отовсюду потянулись к медресе мальчишки. Им порядком надоело караулить репу, воровать горох, печь во время ночного картошку в золе, а потому новость всем пришлась по душе. Дети успели соскучиться по бесконечным сказкам хромого Карима, который по четвергам собирал ребятишек вокруг себя и начинал очередную историю словами: «То ли было, то ли не было…» Они уже не помнили, как тогда же, в конце недели им частенько доставалось от муллы-абзы, который за плохую успеваемость, не скупясь, потчевал их плёткой.
В печах потрескивали дрова. Несколько мальчишек, похваляясь своей деловитостью, сбросив штаны, принялись мыть полы. Протёрли полки от пыли. Словно солдаты армии, готовящейся выступить в поход, мальчишки дружно, как по команде, явились с холщовыми сумками на шеях, хотя и знали, что занятий в этот день не будет. Кое-кто пришёл с полными карманами гороха и тут же принялся жарить его на раскалённой вьюшке, другие закопали картошку в горячую золу и принялись ждать, когда испечётся.
Халим на правах старшего шакирда принялся командовать теми, кто был моложе: одного послал за водой, другим велел подменить тех, что мыли полы: было видно, что они порядком утомились. Мальчишкам, которые возились возле печей, занятие это, похоже, надоело, и они незаметно исчезли. Так толпа ребят, которым делать было нечего, и пришли они лишь из любопытства, потихоньку рассеялась. С горящей печью и недомытыми полами остались лишь Халим да его однокашник с верхнего конца аула. Дрова, потрескивавшие в печи, мокрый пол, издававший, подсыхая, какой-то свойственный лишь медресе запах, напомнили им день, когда они два года назад впервые переступили порог этого дома. Приятели посмотрели друг на друга, словно спрашивая: неужели и в этом году всё будет, как прежде? Оба понимали друг друга
