Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Чайдаш[11], ты готовься пока к чаю, а я пойду поставлю самовар, – и вышел.
Халима позабавило слово «чайдаш». Смешное и весёлое какое-то. Обращение «чайдаш Халим» показалось ему более уважительным, чем просто «Халим». Он вдруг почувствовал себя солдатом, которому присвоили первый воинский чин. Настроение поднялось. Мальчишка, который пошёл ставить самовар, нравился ему. Из низенького стола, который поставили здесь вчера, он достал чашки, чайник, приготовил всё необходимое для чаепития. Вспомнив слова отца: «Чай со своим хальфой пить будешь», – он решил достать мёд с маслом, но забыл, где на чердаке было отведено ему место. Помочь в этом мог новый приятель. Обуваясь перед выходом, Халим на этот раз был очень внимателен, боясь снова нацепить башмаки хромого лешего. Увидев во дворе длинную вереницу самоваров, он с удивлением уставился на них. Отыскав приятеля, сказал:
– Пойдём со мной, чайдаш, покажи, где наш чердак, хочу кое-что достать к чаю.
Произнеся непривычное слово «чайдаш», Халим почувствовал себя истинным шакирдом. Миска мёда с маслом была благополучно доставлена. Внесли самовар. Халим открыл миску и поставил перед хальфой, не зная, как сказать, чтобы тот пил чай с его угощением. Учитель сам помог справиться со столь щепетильной задачей.
– Это что же, для всех? – спросил он.
– Да, – кивнул Халим.
Учитель зачерпнул угощение ложечкой и сказал сидевшим рядом шакирдам:
– Угощайтесь!
Халим подтолкнул приятеля локтем:
– Ешь!
Чаепитие закончилось. Мёда с маслом в миске заметно поубавилось, однако Халим был доволен – шакирды признали его, новое звание «чайдаш» стоило того. Прибравшись на столе, он понёс миску на чердак. Новый приятель присоединился к нему: «Пойдём вместе!». Взобравшись наверх, он признался:
– При хальфе я оробел как-то, давай-ка, ещё поедим малость, – и вынул из кармана кусок хлеба. Он ел так аппетитно, что Халим не удержался и, достав из штанов ножичек, отрезал себе от каравая большой ломоть. Поев, они отёрли рты и уж приготовились было лезть назад, как снизу Халима окликнул учитель:
– Ты чист? – спросил он. – Приходи на урок.
Пока Халим соображал, надо ему мыться или нет, учитель сказал:
– Ступай, соверши прежде омовение.
Халим быстро вымылся и, наскоро вытерев лицо, встал перед хальфой на колени. Рядом пристроились и другие шакирды. Увидев, что у Халима нет книги, учитель сказал, показывая на чайдаша:
– Вместе с ним читать будете.
Перед приятелем лежала переписанная от руки книга с голубыми страницами.
Урок начался.
5
– «Бисмиллахир-рахмани-рахим. Бедан асгадека Аллахе Тагаля фиддарайн». Почему автор начинает священную книгу словом «Бисмилла»? Потому что в Хадисе сказано: «Колле амрин зибаль лям абдаэ бисмиллахи фахуа абтар». А теперь повтори то, что я сказал.
После того, как Халим в точности вопроизвёл эти загадочные слова, учитель продолжал:
– Так вот, смысл этого таков: каждый повелитель – зибаль, а начало без бисмиллы – абтар.
Халим ничего не понял, но старательно повторил всё слово в слово.
Учитель снова задался вопросом:
– Так почему автор употребил слово «бедан»? Почему не просто «дан»? А потому, что «бедан» означает: «знай твёрдо», тогда как «дан» – просто «знай». Выходит, автор желал, чтобы каждый начинающий твёрдо знал. А если так, то почему он не употребил здесь слово «бехан»? Почему предпочёл «бедан»?…
Халима вдруг охватила тоска, с новой силой захотелось домой. «Откуда мне знать, почему он предпочёл? – думал он. – Я и в глаза-то этого всемилостивейшего ни разу не видел!» Хотелось высказать это учителю, но тот смотрел слишком строго, и говорить расхотелось.
Учитель:
– Ответ таков: потому что «Аз хандан данестан лязим намиаяд, или аз данестан хандан лязим миаяд». Иначе говоря: «Незнание от невежества не грех, а вот невежество от незнания – грех». Ну, и почему это «асгадека Аллахе Тагаля фиддарайн»? С какой целью «фиддарайн»?
Халим снова ничегошеньки не понял, как ни силился переварить всё это в своей голове. Было скучно, и он перестал слушать. Учитель ещё что-то говорил на диковинном своём языке, и урок наконец-то закончился. Халим вынул из кармана трёхкопеечную монету и протянул учителю.
– Пусть знания принесут тебе пользу, – сказал тот и, пошептав молитву, добавил:
– Есть книга толкования этого, оттуда всё и перепиши.
Халим отошёл в сторонку. Он пытался вспомнить, что говорил на уроке учитель, и ничего вспомнить не смог. Не зная, чем заняться, он стал наблюдать за чайдашем, который, сидя перед учителем и прикрыв глаза, говорил нараспев:
Фарра, фарра, фарру
Фаррат, фаррата, фаррарна
Фаррарта, фаррартама, фаррартам…
Слушать его было приятно, слова, произносимые шакирдом, казались Халиму необыкновенными, такими звучными и красивыми. Он с радостью подумал: «Вот скоро я так же стану учить это „фарра, фарра, фарру“». Ему казалось, что смысл жизни заключается в том, чтобы твердить это «фарра, фарра, фарру»… Когда чайдаш освободился, Халим взял у него книгу толкования, достал из сундука перо, зачинил его и принялся переписывать в тетрадь. Когда кончил, мальчишек собралось очень много. Некоторые сидели на полатях и там твердили урок.
Снова послышалось знакомое: «Эс-с». Халим живо спустился с полатей. Учителя и шакирды постарше, сунув книги под мышку, стали выходить в соседнее здание медресе. Здесь остались одни подростки. Вот один городской мальчишка вынул из-за пазухи кубыз и стал наигрывать. Шакирды слушали, столпившись вокруг. В другом углу затеяли игру «Кто ударил?». Возле печи играли в «Угры-тугры». Два шакирда, подражая важным хазратам, принялись похаживать вперевалку, уперев руки в боки. Двое других изобразили с помощью длинного полотенца всадника и лошадь. Вот они подскочили к печке, и «лошадь», вскричав «и-го-го!», стала лягать всех налево и направо. Один мальчишка, схватив с полатей подушку, начал лупить ею «лошадь». Другой, скрутив полотенце, без разбору, подряд стегал им шакирдов. Тут какой-то сорванец ловко, как кошка, вскочил на полати и стал сбрасывать вниз подушки. Шакирды ловили их и набрасывались друг на друга. Халим, вначале молча наблюдавший за потасовкой, загорелся и, схватив подушку, тоже принялся охаживать ею драчунов. Бой кипел вовсю, разгораясь всё больше. Все подушки с полатей были сброшены. Медресе превратилось в сущий ад, пыль летала клубами. Вдруг кто-то из мальчишек закричал:
– Кадий идёт!
Ещё не все поняли, в чём дело, как в дверях появился бородатый шакирд.
– Идиоты! – заорал он.
Мальчишки застыли на месте, кто как был: кто, подняв над головой подушку, кто лежал, поверженный, на полу, кто стоял, вцепившись в товарища.
– Кто это затеял?! – кричал кадий.
Каждый старался свалить вину на другого. Отобрав человек тридцать-сорок, кадий скомандовал:
– На пол!
Халим попался тоже, потому что в
