Одичавшие годы - Геза Мольнар
— Был здесь у Абеля.
— А, ведь вы оба занимаетесь текстилем! — вспомнил Лаци.
— Плаваем в одном челноке… — подтвердил Хайагош.
В дверях показался Абель. Это был высокий светловолосый мужчина с коротко подстриженными усиками и голубыми глазами. Его беременная жена спустилась в бомбоубежище еще раньше.
— Что там наверху, господин Абель? — с беспокойством спросил Янош Мартин. — Что-нибудь слышно?
— И слышно и видно. Над городом столько бомбардировщиков, что они могут стереть весь Будапешт с лица земли. Летят и блестят на солнце. И видно, как вокруг них то и дело разрываются зенитные снаряды, — спокойно говорил Абель, будто рассказывал о футбольном матче.
— Словом, началось, — заметил Мартин.
— Хорошо, что мы далеко от центра. Вряд ли они станут бросать свои бомбы на такие крохотные домишки, — с надеждой в голосе произнес Хайагош.
— С такой большой высоты точно бомбы не сбросишь, — махнул рукой Абель. — А тут их еще истребителя беспокоят, так что они могут сбросить бомбы где попало.
— Дорогой, отойди от двери, — обратилась мадам Абель к мужу.
В этот момент страшный взрыв потряс все вокруг. Люди прижались друг к другу. Хайагош свалился на пол, Лаци помог ему встать. Заплакала какая-то женщина.
— Успокойтесь ради бога. Ведь слезами тут не поможешь, — не выдержал Мартин.
Раздался новый взрыв. Несколько минут было абсолютно тихо, никто не смел даже пошевелиться.
— Где-то недалеко разорвалась… — произнес Лаци.
Он подумал о том, где сейчас может быть Магда. Во дворе у Ачей было отрыто неглубокое убежище, обшитое досками… Может ли оно защитить?..
…Перовая и самая разрушительная бомбардировка Маргитвароша была третьего апреля. Девятнадцатого марта немцы оккупировали страну, и с тех пор английская авиация регулярно бомбила венгерские города. В результате первой бомбардировки только в Маргитвароше погибло не меньше тысячи человек. После этого налета Лаци по-настоящему понял, что стоит за скупыми газетными строчками о том, что Дрезден, Лейпциг или Берлин такого-то числа подверглись бомбардировке.
В то солнечное безоблачное утро он стоял во дворе дома и смотрел на небо, по которому плыли вражеские бомбардировщики, оставляя за собой причудливые хвосты, а воздух вокруг содрогался от хлопанья зениток. Бомбардировщики шли на большой высоте, и зенитки не доставали их, а самолеты все летели и летели, и, казалось, им не будет ни конца ни края. Потом начали рваться бомбы, поднимая огромные фонтаны земли, весь город заволокло дымом и пылью.
Мать выскочила из дому и стала Лаци звать:
— Лаци, сынок! Иди скорее домой!
Потом наступила тишина.
Через несколько минут снова завыли сирены, возвещая отбой воздушной тревоги. Тогда Лаци вместе с Пишти побежали в центр города, чтобы узнать, что с Магдой. Они перебежали через железнодорожное полотно и увидели страшную картину разрушения. Улицы с маленькими домишками словно и не было — вместо нее сплошные развалины, а среди них работали санитары: выискивали мертвых и раненых, вытаскивали их из-под развалин. Трупы лежали на той части тротуара, которая не была завалена обломками строений.
Дома, который нужен был Лаци, не было и в помине. Взрывная волна смела его с лица земли. Сохранился только погреб, который, казалось, еще крепче врос в землю. Лаци влез через квадратное отверстие в погреб и увидел там человек двадцать убитых. Они лежали в разных позах, большей частью это были женщины и дети.
Зачем, думал Лаци, англичанам понадобилось бомбить рабочий жилой район, ведь все мужчины в это время на заводах? В газетах уже не раз писали о террористических бомбардировках, но он считал это не больше не меньше как пропагандистским трюком. Теперь стало ясно, что это определенная стратегия противника. Цель ее — нанести чувствительный удар по военной промышленности: ведь после нескольких таких налетов люди, вопреки всем писаным и неписаным распоряжениям, вместе со своим скарбом, погруженным на ручные повозки, покидали город, растекались по деревням, потому что там было безопаснее.
Перепрыгивая через обломки и воронки, Лаци и Пишти искали Магду. Неужели она лежит сейчас где-то здесь, среди развалин? Поверить в это было невозможно.
И вдруг она сама явилась, живая и невредимая. Лаци бросился к ней, обнял и долго не мог разжать объятий.
Они пошли на свой курган, сели на самом верху. Над Чепелем все еще стояло огромное облако пыли: видимо, заводы основательно разбомбили.
— Я очень обеспокоена, Лаци, — тихо вымолвила Маг-да. — Наши уезжают в Тёрёксентмиклош. Отец сказал — будет лучше, если мать с детьми уедет на несколько месяцев к родственникам. И еще сказал, что к рождеству в Пеште будут русские.
— До рождества еще целых полгода, — возразил Лаци.
— Так-то оно так. Мать настаивала, чтобы я тоже поехала с ними. Она очень боится за меня. Отец сказал, чтобы я сама решала. И еще вот что. Сегодня утром к нам пришел Франци Бордаш и спросил, могут ли товарищи рассчитывать на мою помощь.
— Франци Бордаш? — удивился юноша. — Ведь он же в тюрьме сидит!
— Сидел, но освобожден: срок кончился. А теперь, видимо, ушел в подполье. Появился он у нас рано утром, поговорил сначала с отцом, потом со мной. Ты догадываешься, о чем он говорил?.. А я не знаю, что мне теперь делать, как поступить. Ты же знаешь, какая я трусиха. Боюсь, выдержу ли?.. Ведь мне хотят доверить жизнь товарищей. Хватит ли у меня сил, чтобы выполнять задания? Не лучше ли мне уехать с матерью в деревню? Как ты думаешь, Лаци?
— Дорогая, ты ведь и до этого выполняла поручения, сидела в тюрьме, а вышла — и опять пошла к ребятам, сразу же, на той же неделе. Говорила матери, что остаешься на сверхурочную, а сама что-то делала…
— Делала, но… Как бы тебе сказать… То были мелочи, теперь дело идет о другом, о серьезном…
— Я тебя понимаю, — сказал Лаци. — Знаешь, вчера у меня с отцом вышел спор, собственно говоря, о том же самом. По словам отца, у нас сегодня только одна задача — сохранить себя для завтрашнего дня, уберечь свою жизнь. Это говорит не он один, говорят это и другие люди, которые ненавидят фашизм, но не хотят сделать ни одного шага для борьбы с ним. Да ведь человек-то ценится не по словам, а по делам! Такой войны, как эта, мир еще никогда не видел. На всех фронтах сражаются миллионы людей. Ежедневно гибнут тысячи и тысячи…
Лаци лег на землю, подложил руки под голову.
— А мы тут должны, значит, во что бы то ни стало оберегать себя, да? Это же стыдно! Вот кончится война, и народы нас спросят: неужели в вашей стране не нашлось силы, способной что-нибудь сделать,
