Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– …Вергилий, – спросил однажды Витек, – а тебе там, «за лентой», не встречался боец Николай Ефимович Сенчуков с позывным Спасатель? Говорят, я на него похож.

– Отец твой… Нет, Витек, не встречал. А давно он…

– Да почти год ни ответа, ни привета. На звонки не отвечает и сам не звонит. Где искать, не знаю.

– А этот телефон у тебя давно? – спросил Вергилий, показывая на мобильник, лежавший на сидушке между культей Витька.

– Мне его этой осенью волонтеры подарили. От старого моего ничего после прилета снаряда не осталось.

– Ну вот, а номера нового отец не знает.

– Точно! – пораженно хлопнул себя по лбу Витек. – Как же я сразу-то не допер? Какой же ты, Вергилий, умный!

– Не дурак, конечно. Но я еще и наблюдательный. И тебе советую это качество развивать. И воин, и поэт должны им обладать сполна…

Следуя совету Волченкова, Витек пытался писать стихи. Естественно, о любви к своей Беатриче в лице Светланы. Получалось вроде бы ничего, однако чего-то недоставало, не находило нужного места или что-то где-то не притиралось друг к другу. Пазл в органическое единство не складывался и стих не оживал. А поэтические боги Пушкин и Блок так и оставались вне досягаемости. Их стихотворения по-прежнему заходили в его душу, как к себе домой, словно жили в ней всегда, а собственные вирши боязливо жались в уголке, как незваные бедные родственники.

Когда Витек показал свои пробы пера Вергилию и пожаловался, что, как у Блока или Пушкина, у него не получается, Волченков, ознакомившись с его опусами, с усмешкой сказал:

– Не получается, как у великих? Надо же! С места в карьер хочешь догнать их? Лучше будь готов к тому, что этого, возможно, никогда не сбудется. Мастерству у знаменитых поэтов учиться, конечно, надо, но планку задирать до небес не сто́ит. И уж тем более ставить перед собой цель догнать и перегнать. Скромнее быть надо. Я вот довольно давно стихами занимаюсь, но и сейчас поэтом себя называть опасаюсь.

– А кем же ты тогда себя, стихи пишущего, видишь? – удивился Витек.

– Да так, стихотворцем-любителем средней паршивости, который пишет для своей души, может быть, души твоей или для души еще пары человек. И, поверь мне, это доставляет мне большое удовольствие. На эту тему я недавно написал шутливую «Песенку про бедного поэта». Там есть такие слова:

Меня спросили как-то: «Ты поэт?»

А я в ответ: «Вы что? Конечно, нет!»

Кто в оперу идет, кто на балет.

Безногому на сцену ходу нет.

Так я в запой – и вирши в интернет.

Какой я после этого поэт?[20]

– А поскольку полжизни у меня прошло в войнах, могу уверенно заявить, что «я не поэт, а конченый солдат», – резюмировал Волченков, тоже, видимо, строкой какого-то своего стиха.

– Нет, Вергилий, ты в отличие от меня поэт, – запротестовал Сенчуков. – А я брошу это занятие! Не мое!

– Еще не начинал толком, а уже бросать собрался. Какой же ты боец? – укорил его Волченков. – А по стихам твоим… Тебе пока не хватает «зажигания», то есть какого-то толчка, запала, способных воспламенить, как любит выражаться наша уважаемая Ангелина Романовна, поэтические дровишки. Да и дровишки пока сыроваты. Со словом еще надо работать и работать. И, конечно, очень не хватает тебе по молодости лет жизненного материала, обычного человеческого опыта. Без его знаний, наблюдений, соков, ощущений, красок и эмоций стих лишен свечения жизни, схоластичен. Но опыт – дело наживное, хотя и небыстрое. Мне три десятка лет беспокойной тернистой жизни понадобилось. Впрочем, ты этот путь можешь пройти много быстрее, потому что начался он у тебя в высочайшем регистре.

– Ну, а сейчас, пока опыт у меня появится, о чем писать?

– Вот в процессе накопления опыта и поймешь, о чем, и найдешь свою главную тему.

Нет, не удовлетворился Витек таким ответом и остался в убеждении, что поэзия – это не его…

– Что-то ты, Витек, в последние дни какой-то смурной. Случилось что? – поинтересовался при очередной их встрече Волченков.

– Да нет. Просто депресняк накрыл. У тебя бывает?

– А то! Без депрессии, как без помойного ведра. И Вергилий с усмешкой продекламировал:

Моя депрессия черна.

И ночь длинна, и тишина.

А я опять лежу без сна

И пью до дна[21].

При ней, бывает, иной раз, и мысли очень нехорошие навещают.

– И как ты от них избавляешься?

– Вовремя вспоминаю, что я воин. А воину нельзя уходить раньше времени, не выполнив до конца своего долга перед Родиной, близкими, кого он призван охранять и защищать.

«Хорошо Вергилию! – позавидовал Витек. – А я вот не воин и вообще никто. Болтаюсь, как кое-что кое-где без рук, без ног. Как мне-то от черных мыслей спастись?» Но вслух ничего говорить не стал. Не хотелось, чтобы Юрий Никитич упрекнул: мол, чего ноешь, здесь большинство раненых рыбами, выброшенными из воды, себя чувствуют. А депрессия, утешал себя Витек, сама пройдет. Надо чаще хорошие стихи вспоминать – светлые, душевные, которых всякая чернота боится…

– …Я всегда сторонился партий и всяких общественных организаций. Я как тот кот из сказки Киплинга, который гуляет сам по себе. Но неизменно привержен был и остаюсь только своей Родине, кто бы там ею не правил. Правители приходят и уходят, а Россия остается. И я, ее сын, что бы ни случилось, остаюсь с нею… «За лентой», когда наступало затишье, я предавался сладким мечтам. Наступит, наконец, мир, я перестану мотаться по командировкам и войнам, остепенюсь, приобрету дом, осяду, заведу кошку или даже две, будут они петь мне свои песни в стиле «мур», а я блаженно засыпать под них… На деле же вон что получилось, – показал Волченков на свои культи. – Отправляясь на СВО, я, Витек, никак не думал, что так быстро «осяду». Допускал, что могу очередную дырку от пули получить. Не привыкать! Но чтоб вот так!.. И дома своего нет, как нет, и кошку завести не смогу, таким калекой будучи. Вот и получается: мы предполагаем, а Бог располагает…

3

Волченков и Сенчуков все сильнее привязывались друг к другу. Со стороны казалось, что это отец и сын раскатывают по больничным коридорам на инвалидных колясках, о чем-то оживленно беседуя. Они и в самом деле начинали взаимно испытывать почти родственные чувства. Юрий Никитич, имея уже взрослых сыновей, словно обрел еще одного, младшего отпрыска. А Витьку он чем-то и напоминал, и в некоторой степени заменял отца.