Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Что это за слово?

– А то самое, которое будет отправной точкой твоей новой жизни и верное направление ей задаст. Вспомним, как начинается Евангелие от Иоанна в Новом Завете? «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». В одном этом краеугольном емком слове соединилась и отразилась суть человеческой жизни с ее главной целью и направлением. Вот и тебе и каждому из нас следует найти то слово, которое бы могло бы стать путеводной звездой и посохом на жизненном пути.

– Ну, ты-то, Вергилий, свое путеводное слово уже явно нашел, – без тени сомнения, но с некоторой завистью сказал Сенчуков.

Волченков с интересом посмотрел на него:

– И слово это?..

– Поэзия!

– В точку, Витек, в точку! Так, может быть, оно и тебя выведет из нынешнего тупика?

Не знаю.

– Но ты попробуй!..

2

Несмотря на большую разницу в возрасте, Волченков с Сенчуковым быстро сблизились и подружились. Пересекались они теперь чуть ли не каждый день то на лечебных процедурах и перевязках, то в столовой, то в курилке, то в холле у телевизора, а то и просто уединялись в каком-нибудь укромном уголке госпиталя за дружеской беседой. Говорили много и о многом с обоюдным интересом. Из этих разговоров они узнавали более подробно друг друга, а Витек благодаря многоопытному Вергилию еще и о жизни вокруг и некоторые подробности войны и жизни человека на войне.

А когда расходились, точнее, разъезжались на колясках по своим палатам, Витек еще какое-то время продолжал оставаться под впечатлением их встречи, уже расположившись на своей «плацкарте», заново восстанавливая в памяти тот или иной фрагмент их разговоров.

– …Мне, Витек, вот-вот полтинник будет. И большую часть жизни я прожил и продолжаю жить совсем в другой стране, чем та, где я родился и вырос…

– А где ты родился? – перебил Сенчуков.

– Ой, очень далеко отсюда! В селе Черниговка Приморского края. Слышал о таком?

– Слышал. Это не очень далеко от Липовцев, где родился я. Там мои родители работали на шахте.

– Да мы с тобой, оказывается, соседи по месту рождения! – удивился Волченков. – Вот уж поистине гора с горой…

– Но я ничего не помню. Мне и года не было, когда мы переехали в Ростовскую область, в Степной к бабушке, папиной маме. Там новую шахту построили, и отца позвали туда горноспасателем. Бабушка жила одна, а дом был хороший просторный, места всем хватало…

При воспоминании о доме губы Витька́ задрожали. Волченков успокаивающе погладил его по плечу.

– Извини, Вергилий, что тебя перебил, – справился, наконец, с собой Сенчуков.

– Ну, так что я хотел сказать? – вернулся к началу разговора Юрий Никитич. – Я вспоминаю о меньшем отрезке своей жизни, несмотря ни на что, с удовольствием и благодарностью. Хотя и тогда тоже жизнь была не мед и не сахар. И мы с мамой и младшим братом трудно жили. Отец погиб в страшном ДТП, мать была учительницей, завучем в интернате. Целыми днями пропадала на работе. А я младшего в детсад отводил-приводил, хозяйство домашнее, по сути, на мне было. Ну и школа, уроки, само собой. Забот хватало и всяко приходилось. Но воспоминания остались самые светлые. У меня было действительно счастливое советское детство. Ты по причине юных лет ту пору не застал и, возможно, моего чувства не поймешь, но оно всегда со мной и меня греет.

– Я гораздо позже родился и о том времени только от бабушки знаю. И она тоже всегда хорошо отзывалась о советских временах.

– Ну вот видишь! – обрадовался Волченков. – Советские бабушки они такие! Взять мою. Боевущая! А уж патриотка, что называется, до мозга костей! В семнадцать лет, в сорок втором, отправилась на фронт и прошла всю Великую Отечественную. Боевых наград не сосчитать. Она у меня, пусть это пафосно звучит, из поколения героев. Я всегда ею восхищался.

И это вот с детства стремление помогать, защищать, спасать у меня тоже от бабушки. «Хоть наизнанку вывернись, но человека из беды выручи!» – не раз она говорила мне. И сама была бессребреницей, готовой последнее отдать. Тут я весь в нее. Может, даже с перебором. В 2014-м, когда нацисты Незалежной начали на Донбасс давить, я стал помогать раненым Донбасса: у меня в Приморье был небольшой бизнес (несколько придорожных кафешек), и почти весь доход я тратил на покупку лекарств, медикаментов, кое-какой медтехники, перевязочных материалов и переправлял все это по назначению. Самому же иной раз на сигареты не хватало. А потом, когда до Приморья докатилась волна беженцев, я отдал родительскую квартиру многодетной семье из Макеевки, продал хорошую машину, чтобы иметь возможность уехать в Донецк. Я оставил бизнес брату, сорвался с насиженного места, налаженной жизни и отправился добровольцем на Донбасс. Так велела моя совесть – мужчины и воина. Те же беженцы смеялись мне вслед. Мои поступки казались им глупыми. Самопожертвование пассионариев их веселило. Для меня же гореть за Россию – честь. Тем более что просто созерцать, как развиваются события, я не могу. Для меня это равносильно трусости. Позже я выражу эту мысль в стихе:

У воина уже с рожденья есть

Достоинство, решительность и честь.

Мы выполняем свой священный долг.

Нам наша совесть и судья, и Бог[15].

– …О войне нынешней ты стал писать недавно, после тяжелого ранения. Как я понимаю, по горячим следам военных событий, в которых участвовал.

– Правильно понимаешь.

– А когда вообще ты начал писать стихи?

– Я и не помню. Знаю, что очень давно. Любовь к стихам у меня от мамы. Еще в раннем детстве я с ее помощью учил стихи наизусть для развития памяти. Когда в пять лет освоил грамоту, стал читать стихи сам. Запоем. Ну, а в школе взялся за перо… Здесь тоже без мамы не обошлось. Она меня с азами стихосложения познакомила. В юности мама и сама надежды подавала. С пятнадцати лет стихи в местных газетах публиковала. В разных поэтических семинарах участвовала.

– Интересно, что за стихи ты в школе писал?

– Я плохо помню. Что-то о безмятежном детстве, природе – в Приморье она очень красивая, о любви, которой пока не знал и не понимал, ну и тому подобное, как оценила мои тогдашние стихотворные потуги мама, «гладкое, сладкое, в теплых носочках из верблюжьей шерсти». К счастью, в силу к тому времени уже немалой начитанности и у меня самого хватило ума понять, что мои рифмованные «опусы» к настоящей поэзии отношение если