Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Он резко остановился, так что я почти на него налетела, развернулся и, глядя на меня в упор, сделал несколько шагов, оттесняя меня к стене.

– Т-ты ч-т-то? – я видела в его глазах холодную злость. – Ч-что…

Я оказалась припечатанной к стенке, а он стоящим вплотную и смотрящим на меня сверху вниз:

– Не смей говорить отцу.

– Что? – я не поняла, о чем он.

– НЕ говори ничего отцу! – он поставил кулак на стену рядом с моей головой.

– Пусти! – я испугалась. – Ты что, совсем рехнулся?

Он не отошел.

– Я сейчас заору! – я толкнула его.

Денис сделал шаг назад и опустил взгляд.

– Ксюш, пожалуйста, не говори ничего отцу, – голос его дрожал, – пожалуйста.

– Чего не говорить? – я сделала вид, что не понимаю.

Он посмотрел на меня с сомнением:

– Гм… ни-че-го, – а потом махнул рукой, – ты из меня дурака-то не делай. Все ж заметно. По… матери видно.

Оказывается, он знает! Знает о ее романе! Это открытие меня удивило. Хотя… возможно, он говорит о чем-то другом? И как спросить?

– Слушай, – я выдохнула и посмотрела на диван, – может сядем и поговорим? И убедимся, что мы понимаем друг друга правильно.

Он пожал плечами и легко опустился на пол, предлагая мне устроиться на диване. А когда я села, кивнул:

– Ну?

Я посмотрела на него прямо:

– Когда я сегодня ходила за билетами, то увидела твою маму с… э-э-э… мужчиной.

– Это Альберт, – Денис стиснул челюсти, и на лице задергалась правая скула.

Я невольно ахнула – значит, он действительно знает.

– Ее чертов коллега. Протезист. Они тебя видели?

– Он – не знаю, она – да.

Деня опустил голову к коленям, нервными пальцами потер виски – видно было, что ему больно.

– Не говори отцу, – еще раз повторил он, – будет хуже. Всем. И ему в первую очередь. Я, знаешь, пару раз видел, как он за грудь держится – будто сердце у него болит. Спрашивал – конечно, он говорит, что все нормально.

– Сердце? – я испугалась. – Слушай, это же серьезно!

– Не знаю, врать не буду – я, правда, спрашивал, но он сказал, что все хорошо и мне показалось. Может, и правда показалось.

Высокий, с такими же каштановыми кудрями, как у матери, и карими глазами, он обещал вырасти в симпатичного мужчину. Но сейчас, подпирая спиной стену, он казался маленьким, почти ребенком.

– Но… – я растерялась, – наверное, надо что-то делать? Мама знает, что ты знаешь?

– Нет, – выпалил он, потом задумался, – надеюсь, что нет. Я тоже увидел случайно. Почти год назад.

– Год? – вырвалось у меня. – Уже год?

– Угу, – Денис понуро кивнул, – и что ты тут сделаешь? Нужно… подождать немного. Этот козел женат. Не будет же это длиться вечно!

– Но дед Вася… твой отец, он же… – мне стало невероятно жаль деда. Что он такого сделал, что с ним так?

– Ксень, – в глазах Дениса было кромешное отчаяние, – все развалится к лешему, если отец узнает. Ты же понимаешь, терпеть он не станет.

– А что, вот так лучше? – шепнула я.

– Да черт его знает, как лучше, – Денька развел руками, – но то, что ему будет очень больно – это точно.

Да, я это понимала.

– И ей, – едва слышным шепотом добавил он, – и мне.

За окном мелькали дома окраин – серые и неприветливые. Поезд недавно отошел от перрона и сейчас набирал скорость. В «двойке-единичке» я ехала второй раз – поезд был фирменный и очень хороший. Мне досталась верхняя купейная полка, на которую не терпелось забраться. Постель уже была постелена, и не нужно было вытаскивать тощий, скрученный улиткой матрас, самой его расправлять и застилать сыроватыми простынями, как в плацкарте.

Дед отвез меня на вокзал в своих старых чиненых-перечиненых «Жигулях». По дороге он говорил, что не стоит обижаться на Олесю, дескать, у нее просто сильно разболелась голова.

Я покивала и постаралась побыстрее перевести разговор. Хоть Денис и просил меня ничего не рассказывать, я все равно сомневалась.

Дед Вася дотащил тяжелый чемодан до купе, забросил наверх, и мы вышли на перрон.

В смурных вечерних сумерках и зыбких вокзальных огнях он казался осунувшимся и потерянным. Постаревшим, что ли.

– Дедуль, – я обняла его, – ты сам-то как? У тебя все хорошо?

– А, – он улыбнулся, отстраняясь, – живы будем, не помрем! Не боись, внучка, все будет хорошо!

– Конечно будет! – я снова обхватила его руками. – Ты главное не болей, береги себя, что тебе из Москвы-то привезти?

Он подмигнул мне:

– Эскимо!

Я рассмеялась:

– Дед! Так ведь не довезу же без морозилки-то!

– Да и ладно, – кивнул он, – вот ничего и не надо, – посмотрел на молоденькую подмерзающую проводницу, – скоро отправление?

Та посмотрела на часы:

– Через семь минут.

– Все, иди, – он погладил меня по плечу, – давай-давай.

Уже из теплого вагона я махала рукой, шевеля губами, хотя он не слышал:

– Я скоро приеду!

Поезд железно вздохнул, будто бы собираясь с силами перед дальней дорогой, и громыхнул колесами, подергиваясь всем составом, словно отряхивающийся пес. Длинно шипнул, выпустив пар, и стал медленно набирать скорость.

Дед Вася подождал, пока вагон тронется, и пошел по перрону обратно. Я еще раз помахала и задумалась – может быть, и он знает про протезиста Альберта?

Анна 1941

Мысли метались от прошлого к настоящему, словно в ускоренной киноленте – от начала к концу и обратно.

Мы снова сидели на кухне. И шкатулка стояла на том же месте. За эту неделю, что внучки не было, я успела сто раз передумать, продолжать ли рассказывать ей все как есть или свернуть эту историю к тезисному пересказу, минуя некоторые события. Я думала, что она уж и забыла, но нет, едва приехала, тут же затребовала продолжения истории.

Я любила нашу кухню, было в этом месте что-то такое… уютное, защищенное, как когда-то в старом дедовом доме.

И Ксюшка сидела напротив, глядя на меня внимательными любопытными глазами. Понимающими, теплыми… Золотая моя девочка.

– Ну, слушай, – кивнула я, – мама поправлялась быстро, дед оказался прав – ничего серьезного не было повреждено. И как жизнь наша немного вошла в колею, я снова стала ходить проведывать деда, носить ему молоко, яйца и хлеб. Своего хозяйства у него не было. Он нас исправно битым зверьем снабжал, а мы его всем, что из-под коровы да кур.

Время катилось к Рождеству. Не то чтобы мы тогда всерьез отмечали, дед скорее в лесных духов веровал, чем в Бога, но все равно оно считалось праздником.

Вот по Люське девять дней случилось, я к деду