Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Когда началась война, соседи стали недобро поглядывать на их семью и судачить о том, что жена Франтишека Ковальски – жидовских кровей. Тогда Анджей подрался с кем-то из соседских парней, а потом пришел к матери выяснять – почему люди так говорят. Мама тогда ему и рассказала, что ее польское имя Ханна – это на самом деле иудейское Анат и что родители ее чистокровные евреи.

«Я сначала испугался – евреев уже тогда притесняли, а потом подумал, что разницы-то нет никакой, хоть еврей, хоть поляк или немец – все одно, я каким был, таким и остался. И мама моя ничуть не изменилась – Ханна она или Анат», – он подтянул колено к подбородку.

Но тут нагрянули немцы, и все поменялось, попали они под оккупацию – отца его убили, а его – молодого, здорового – насильно забрали в немецкую армию, да еще пригрозили, что коли не пойдет, то заберут мать и сестру. Хотел он, не хотел – никто не спрашивал.

Так он и оказался немецким солдатом – наполовину еврей. И после недолгого обучения отправили его на фронт. В общей сложности повоевать ему случилось с месяц, да и то бестолково. Вот они с присмотрщиком своим от части отбились, заблудились, стали пробираться полями какими-то, не ели два дня – ну а дальше я и так знала.

Ненавидел он фашистов люто – за то, что отца его убили, за то, что семью всю разрушили, его, как сорняк, из семьи выдернули. И единственное, чего боялся – это что мать с сестрой убьют, коли он сбежит. Оттого он и шел. Ненавидел, но шел, деваться некуда было.

После этих слов меня-то и отпустило, совсем у меня переменилось к нему отношение.

«Хорошо, что зима, – говорю, – а то никуда бы вы не добрались – утопли б в болотах наших».

«Утонули?» – он не понял.

«Тут болота вокруг – зимой замерзают, вот вы и шли будто по полю, а то не поле, то болото мертвое-топкое, летом десять шагов ступишь, и почитай – пропал. Повезло вам, что зима».

Пока он говорил, я чугунки набила бульбой и мясом, соли посыпала, воды подлила, крышкой плотно закрыла. Он ухватом взял да в печь. Пусть томятся теперь пару часов.

«В последнем письме мама писала, что они с сестрой перебрались куда-то в деревню, живут впроголодь, – Анджей совсем понурился. – Так что я тут – а они там. И когда доберусь – не знаю».

«Тут же Польша недалеко, дед и постовых знает, может, сложится тебя переправить, – размышляла я, – а не то, так и вовсе лесом да болотами безо всяких постовых перейти можно…»

«Правда?» – он посмотрел на меня с сомнением.

«Ну а то!.. а там уж…»

И тут залаял Жулик.

«Ш-ш-ш! – шипнула я на Анджея и прислушалась. – Кажись, идет кто-то».

Внутри аж все похолодело – кто это? Кто? Если б дед, так собака б не брехала. Кто-то чужой. И один. Кажись, один.

«Наверх! – скомандовала я Анджею. – Давай, поворачивайся, увалень, живо! И сиди тихо, будто мертвый и нет тебя вовсе».

Он слов половину не понял, но я быстро вытолкала его на чердак и велела лестницу втащить и вход чем тяжелым завалить.

Выскочила в сени, платок пуховый на голову, а оттуда на двор – раз. И тут же столкнулась с Тихоном.

«Тьфу, чтоб тебе пропасть! – подумала я. – Только тебя тут и не хватало!»

«Привет, пани Анна, – ласково улыбаясь, сказал он, оглядывая меня с ног до головы, – я ж говорил – скоро свидимся».

Я платок на себе плотнее запахнула:

«Что надо-то?»

«А ты что такая неприветливая?» – он ухмыльнулся, снял со спины винтовку и оперся на нее.

«Незачем мне тут привечать тебя, говори, зачем пришел?» – я уперла руки в бока.

Он глянул на винтовку, на меня, снова на винтовку:

«Что, неужто и в дом не позовешь? А то продрог я на морозце-то!» – он нахально ухмыльнулся, шаря по разошедшемуся платку взглядом.

Я снова платок запахнула:

«Щас, погодь, – меня разобрала веселая злость, – постой».

Я метнулась в сени, лязгнул тяжелый засов сундука, я достала дедово ружье, передернула затвор и вышла, держа его в руках. Правда, не на изготовку.

«Ну что, Тишка, – спрашиваю по-добру, – че пришел-то?»

Гляжу – желваки у него так и заиграли, раскраснелся и на ружьецо поглядывает:

«Что ж я так нелюб-то тебе? Неужто застрелишь? А, пани Анна?»

Я ружье вперед себя поставила:

«Некогда мне с тобой лясы точить, говори, зачем пришел, а не то – так проваливай. Что тебе тут? Ты ж знаешь, что дед Мирона нет».

«А я к тебе, – спесь с него малехо сбежала, – спросить вот хотел – може, сходим куда?»

«Куда?» – я подняла глаза и увидела в крохотном чердачном окошке бледное лицо Анджея.

«Вот же дурень! – сердце так в пятки и бухнулось, – если его этот пустоголовый Тишка увидит – все, конец!»

Тихон заметил, что я растерялась, и приободрился:

«Так в Плехавщине танцы будут в субботу. Далеко, конечно, да я с Сашко договорюсь, он коней даст. Коли не будет двух, так мы и на одном усидим, что скажешь?»

Я снова в окошко чердачное – глядь – черные кудри на месте.

Тут и Тишка обернулся, ища глазами, куда я посматриваю. У меня руки-ноги похолодели враз. Но, кажись, он не заметил.

«Ты чего, пани Анна?»

Я посмотрела на него и подняла ружье:

«Два раза повторять не буду, Тихон, иди подобру-поздорову. Не будет у нас с тобой никаких танцев! На мне мамка раненая и еще три девчонки. Ишь, что удумал, в одном седле с тобой кататься!»

«Ну, Анька, зря ты так, – он больше не отшучивался, – я ж по-хорошему. Я и жениться могу, коли покладистей будешь. Уж больно ты строптивая, как кобыла необъезженная!»

Тут я рассердилась всерьез:

«Пошел отседова! – и наставила на него ружье. – Иди давай, неча мне тут ерунду городить, сказала ж тебе, не сладится у нас, проваливай, а то с меня станется – выстрелю. А как я стреляю – ты знаешь!»

Тишка потоптался, покрутился:

«Эх, дура баба!»

Зло сплюнул под ноги, развернулся… да и отправился восвояси.

Я зашла в сени, ружье в угол поставила и прислонилась лбом к холодному дереву дома. Сердце колотилось. Вот же гад скользкий! И