Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Ладно, не прибедняйся.

– Нет, правда! Я думал об этом. Сам по себе, без команды я мало что значу. Как отдельно взятая боевая единица я бесполезен: плохо стреляю, плохо бегаю, не очень ориентируюсь на местности… И становлюсь я эффективным только среди боевых товарищей как часть единой команды. Значит, и орден, которым награжден, такой же мой, как и их.

Слушая истории своих собеседников, Сенчуков испытывал неловкость, чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, все они, как и он, были такие же раненые, с ампутированными конечностями, кто больше, кто меньше, контуженые. С другой, между собой, ненароком войной задетым, случайно залетевшим в их дом снарядом покалеченным, и этими ребятами, настоящими бойцами, проливавшими кровь и совершавшими подвиги на полях сражений, он ощущал непреодолимую пропасть. В том-то и дело, что каждый из них пострадал при выполнении важной боевой работы. И даже те, кто стал безруким и безногим в девятнадцать-двадцать лет, были, по разумению Сенчукова, инвалидами настоящими, боевыми, героическими. Не то, что он, которого угораздило оказаться в ненужное время в ненужном месте и пострадавшего по дикой, шальной и нелепой случайности.

До слез становилось обидно Витьку, что, как и этих, зализывающих раны в госпитале, бойцов, искалечило его не в бою, после которого можно было бы честно гордиться своим ранением. И ведь всего каких-то двух-трех лет не хватило ему, чтобы «за лентой» вместе с другими бойцами штурмовать укрепрайоны и захватывать опорные пункты врага. И не отпускала мысль, что лучше бы и честнее было погибнуть ему тогда вместе с бабушкой, мамой и Настеной от этого злосчастного снаряда. И к остро-болезненному ощущению физической неполноценности прибавлялось едко-горькое чувство психологической ущербности, что еще больше усугубляло страдания Сенчукова.

Однажды Витек пожаловался Светлане, как ему плохо от того, что он не был на войне, не делил тяготы окопной жизни с этими ребятами, не рисковал, как они. И неожиданно для себя услышал, что и ее нередко обуревают те же мысли. «Думаю об этом и пытаюсь представить себя на их месте, Витек», – призналась она.

3

Дневная суета отвлекала Сенчукова от воспоминаний о пережитых ужасах, черных мыслей в связи со случившимся; она спасала от глубокой тоски и уныния. Но с приходом ночи, словно дождавшись своего часа, все это накатывало на Витька́ тяжелой океанской волной, не давая расслабиться и спокойно уснуть. Только ближе к утру впадал он, наконец, в сонное забытье, которое, однако, не давало ему полноценного отдохновения. Вспоминая рассказы о военных буднях, услышанные от раненых бойцов, с которыми он общался днем, Витек живо представлял себя на их месте. И тогда являлись ему в тяжелых снах картины, склеенные из обрывков их историй, среди участников которых видел он и себя.

И снились Витьку разграфленные лесополосами ровные поля Незалежной – белые зимой, черные по весне до первых зеленых всходов травы или злаков, золотисто-желтые от зрелых колосьев на исходе лета и в начале осени, испещренные зигзагообразными трещинами окопов, волдырями блиндажей и опорных пунктов.

В лесополосах то здесь, то там вспыхивали яркие вспышки, за которыми катился грохот. Это работала замаскированная среди деревьев артиллерия.

Ползали по полю металлические чудовища, увенчанные приплюснутыми вращающимися головами-башнями с длинными хоботами, изрыгающие огонь. СПГ[5] встречал их гранатами, которые с душераздирающим визгом, будто перфоратор резал камень, неслись им навстречу.

А из небольших углублений выглядывали стволы минометов, устремленные чуть ли не вертикально в небо; они выплевывали смертоносные мины, которые со свистящим звуком летели к намеченным целям и сваливались воюющим на головы.

По полю короткими перебежками передвигались группы вооруженных людей в военной форме. Они стреляли на ходу, забрасывали окопы и блиндажи гранатами, врывались в них, выводили с поднятыми руками пленных.

В составе одной из таких штурмовых групп Витек обязательно видел себя. Себя еще целого, невредимого, стройного рослого парня в экипировке «Ратник» – бронешлеме, защитных противоосколочных очках, бронежилете, комбинезоне цвета болотной ряски, черных берцах, с автоматом наперевес, штурмующего с пацанами очередной опорник врага. Здесь, в группе, Витек свой в доску, без всяких оговорок «братишка» в боевом братстве. Он и боевую работу делает классно. Метко стреляет, метает гранаты. Не хуже, наверное, бывалых вояк, которым каждый день внимал в госпитале. Его уже заметили командиры…

Но что это за стремительно приближающийся свист? Конечно, она, мина! А пулеметчик в группе без бронника. Не надевает. Говорит, что с пулеметом да боекомплектом и без него тяжело. А противник в первую очередь пулеметчиков-то и выцеливает. Осознав опасность, пулеметчик бросается на землю, а Витек падает сверху на него и спасает своим бронежилетом от неминуемой гибели.

В следующем кадре сна видится Сенчукову неширокая поляна (наверное, в лесополосе), шеренга бойцов вместе с ним и какой-то военный чин (то ли подполковник, то ли даже полковник), вручающий награды. Доходит очередь и до Витька́. Чин прикрепляет орден ему на грудь, поздравляет. Витек, бодро, как положено, ответствует: «Служу России!»

Или вот еще вариант со спасением сослуживца. Только более тяжелый. Закрывая собой боевого товарища (возможно, даже командира) и совершая, по сути, подвиг, Витек страдает и сам: превращается в тот самый «обрубок», каким является здесь, в госпитале. И пусть не будет ему никакой награды, зато не придется чувствовать себя белой вороной среди фронтовых братишек…

Витек удовлетворенно улыбается во сне. И вдруг врывается в уши звук, который он не спутает никогда ни с каким другим – прилета снаряда 155-миллиметровой американской гаубицы. От него закладывает уши, раскалывается голова, охватывает панический ужас. Витек вспоминает, что в доме остались мама с бабушкой и Настена. Он порывается вскочить, броситься к ним… И просыпается в холодном поту.

4

Однажды, возвращая Витька́ на его койко-место, Иваныч сказал:

– Не надоело ли тебе, парень, в коридоре у окна глаза мозолить? Торчишь, будто бюст самому себе? Не пора ли поменять дислокацию? К народу поближе.

– А это где? – спросил Сенчуков.

– Да в разных местах у нас братва тусуется. В холлах, у телевизора, например. Неплохо бы почтить их своим присутствием, послушать, какие там байки травят или как на жизнь свою и вокруг смотрят. Думаю, тебе это интересно и полезно будет.

– Верно, Иваныч, нечего на одном месте киснуть, – поддержали Говорова Яресько с Чумичевым.

Сразу же после ужина все четверо отправились, говоря словами Яресько, «на телепосиделки» в ближайший к палате № 308 холл.

На каждом этаже госпиталя располагалось по два холла: