Двое в Лондоне - Лао Шэ
Кэтрин по своему образу мыслей опередила брата по крайней мере на сто лет. Она ценила мир, свободу, не придавала большого значения браку, религии, была чужда узкому национализму и парламентской политике, поддерживающей аристократию. А Пол обожал свою нацию, войны и хотел сохранить даже старые формы брака и религии. Кэтрин считала только что прошедшую мировую войну, да и предвоенную обстановку, страшной, отвратительной; Пол воспринимал их как славное, золотое время. Ее идеи были извлечены главным образом из книг, а его – из собственной природной сущности. Оба они принадлежали к послевоенной молодежи, но к разным ее течениям. Кэтрин часто улыбалась и во всем сомневалась; он, попыхивая трубкой, вечно рубил сплеча. Она хотела как можно больше узнать и понять, он – побольше сделать и получить. Порою это выливалось в противоречие между умом и чувствами, и тогда брат и сестра ненавидели друг друга, потому он решал все, исходя из собственных эмоций и того, что подсказывал ему голос крови.
Она спокойно сожительствовала с Вашингтоном, потому что любила его. Зачем непременно покупать обручальные кольца, идти в церковь, класть руку на Библию, брать фамилию мужа? Ко всем этим проблемам Кэтрин, в отличие от Мэри, относилась несколько иронически. Мэри обязательно были нужны и кольца, и церковь, и Библия, и новая фамилия. Внешне она походила на кошечку, а внутренне – на боевого быка. Она любила обнажать перед мужчинами свои белые ноги, но только до колен, и едва ветер задирал ей юбку, тут же, смеясь, поправляла ее. Одежда, шляпки и прочая красота были для нее главным средством завоевания мужчины, который женится на ней, и на этом ее миссия закончится. Детей она не любила. Это было одной из новых идей, но Мэри исповедовала ее только из-за того, что так удобнее. Дети портят красоту женщины, они очень надоедливы, поэтому и не надо их рожать, а вовсе не потому, что необходим какой-то контроль над рождаемостью.
Сравнив Мэри с Кэтрин, Вашингтон предпочел жить с Кэтрин. Он по-прежнему любил Мэри, не мог забыть ее, но с Кэтрин его связывало нечто большее, чем любовь, – новая атмосфера, возникшая после мировой войны. Эта атмосфера включала в себя нескованность формой, предельную живость и свободу. Мэри не могла понять ее, наслаждаться ею, потому что ее любовь ограничивалась представлениями о браке, семье, отношениями супругов, а представления эти давно устарели.
Кэтрин и Вашингтон без малейшего стыда увиделись бы и с миссис Ивенс, и с Мэри, но боялись непонимания. Вернее, не боялись, а просто не хотели сталкиваться со старой моралью. Они как будто несли личную ответственность перед всемирной историей, ее переменами. Их совесть была чиста, но она не совпадала с теми представлениями о совести, какие были у Мэри или миссис Ивенс, поэтому они и предпочли не высовываться, не попадаться им на глаза.
– Бедный Пол, как он хочет быть сильным! Я понимаю его! – пробормотала миссис Ивенс после ухода сына.
Пастор увидел, что теперь он может вставить словечко, и робко сказал:
– Кэтрин тоже неплохая девочка, не надо ее ругать!
– Вечно ты ее защищаешь! Если б ты ей не потакал, она никогда не дошла бы до такого позора! – выстрелила из своей пушки жена. Пастор обозлился, но спорить не стал. Миссис Ивенс натянуто усмехнулась и стала похожа на кроткого дьявола. – Я найду ее, вразумлю словами нашего Господа Иисуса Христа!
– Бесполезно искать ее, она все равно не вернется! – повторил пастор вслед за сыном. – Если она счастлива с этим Вашингтоном, то результат ясен, а если несчастлива, она найдет в себе силы прокормиться и тоже не вернется. Я люблю ее больше всех на свете, очень хочу, чтобы она вернулась, но… – Его глаза покраснели. – Но я не хочу заставлять ее, у нее есть свое мнение и свои права, только следуя им, она будет счастлива. Сейчас все зависит от Мэри. Если она подаст в суд, наша семья пропала, если смилуется… Все зависит от нее одной! Не ищи Кэтрин, давай лучше я найду ее, послушаю, что она скажет, а потом пойду умолять Мэри!
– Умолять Мэри?! Умолять? – гневно возопила жена, непривыкшая умолять никого, кроме Бога.
– Да, умолять! – с неожиданной решимостью, но очень тихо ответил пастор.
– Твоя дочь сбежала, а ты собираешься умолять какую-то девчонку? Где твоя гордость?!
– У меня нет гордости – это у тебя и Пола она есть. Ты хочешь вернуть дочь только ради собственного гонора, а не ее счастья! И к Мэри у тебя нет ни капли жалости. А я спрячу свою гордость в карман и пойду к Мэри; надеюсь, она прислушается ко мне и пожертвует собой ради нашей дочери. Если же не прислушается, это ее право, я не могу ее неволить. Бедная Мэри!
Миссис Ивенс хотела запустить ему чем-нибудь в голову, но вовремя вспомнила о Боге. С ненавистью зыркнув на мужа, она удалилась, неся на голове свою свалявшуюся вату.
Пастор Ивенс и миссис Уэндел сидели друг против друга, а Мэри с Наполеоном на руках расположилась поодаль. Лицо пастора при свете лампы казалось мертвенно-бледным.
– Послушайте, Мэри, – говорил он, – Кэтрин и Вашингтон поступили нехорошо, они обидели вас! Но дело уже сделано, и если вы станете их наказывать, вы погубите всю мою семью. Юридические права на вашей стороне, вы можете потребовать компенсацию и наверняка получите ее. Заплатив ее и судебные издержки, Вашингтон будет разорен. Поднимется шум в газетах – вот тогда моя семья и погибнет! Хотя вы имеете на это полное право, молю вас, будьте снисходительнее! Ведь Кэтрин и Вашингтон – не такие уж плохие люди, они просто задели вас своим дерзким поступком, от вас зависит, дать ли им счастье на всю жизнь. Если вы не помилуете их, я не сочту вас жестокой, а только молю вас, потому что снисходительность к ним будет спасением для нас! По закону они достойны наказания, но чувства во многом извиняют их, ведь они сделали все это под влиянием страсти. Они вовсе не хотели обидеть или унизить вас! Скажите хоть одну фразу, Мэри, что вы прощаете или, наоборот, не прощаете их, только
