Двое в Лондоне - Лао Шэ
Господин Ма уже полюбил хозяина Фаня, словно ближайшего друга или родного брата. Хоть торговцев он и презирал, но Фань пленил его своим обхождением, вечно прищуренными глазками и некоторыми особыми блюдами, которые он готовил для господина Ма. С таким человеком просто было невозможно не сблизиться. Видать, и среди торговцев иногда встречаются хорошие люди! Вот китайские студенты в ресторане очень противны и вульгарны, с ними не о чем разговаривать. К тому же, вернувшись на родину, они станут чиновниками, а эта мысль была невыносима для господина Ма, у которого карьера не удалась. При каждом удобном случае он строго глядел на студентов поверх очков.
Особенно теплые отношения сложились у него с социалистами. Хоть газет он не читал и не знал, что в них ежедневно ругают Китай, но чувствовал, что большинство англичан никогда не станут ему друзьями. Даже толстые старухи, любящие слушать рассказы господина Ма, иногда поддевали его, и он улавливал это. Только социалисты неизменно расхваливали Китай, а свое правительство обвиняли в агрессивной политике. Господин Ма не имел настоящего представления о государстве, но все-таки гордился тем, что он китаец. Когда социалисты хвалили его народ, Ма невольно улыбался и приглашал их отобедать, а они после обеда называли его подлинным социалистом, потому что он платил за них.
Если он говорил обычным англичанам, что китайцы пьют чай без молока, его собеседники, как правило, восклицали: «Что? Без молока? Но как же они его пьют? Это просто ужасно!» А когда он говорил то же самое социалистам, они отвечали: «Китайцы лучше нас знают, как пить чай, ибо это они подарили его миру. Без них у нас не было бы ни чая, ни шелка, ни книгопечатания… О, китайская цивилизация! Ее просто невозможно описать!»
Услышав такие речи, господин Ма ликовал, еще больше проникался мыслью о том, что он – представитель лучшей в мире цивилизации, и снова приглашал социалистов отобедать.
Когда Ма Вэй пришел в «Уголок лауреатов», его отец, съев китайских пельменей, уже ушел домой, потому что так повелела миссис Уэндел. Первым делом юноша увидел знаменитый ворот, с помощью которого еда подавалась на второй этаж. Этот ворот был личным изобретением хозяина Фаня и очень соблазнительно скрипел, пробуждая у клиентов аппетит. Ресторан делился на две части: внешнюю и внутреннюю. Внешняя была длинной и узкой, на ее стенах изображалась вся история китайской цивилизации, включая женщин с бинтованными ножками и стариков, курящих опиум, и некоторые знаменитые стихи вроде «В день поминовения дождик моросит»[10]. Внутренняя часть, напротив, была короткой и широкой, здесь на стенах висели разные рекламы с красавицами. Китайцы больше любили внутреннюю часть, потому что она напоминала привилегированные отдельные кабинеты, а иностранцы – внешнюю, где можно было насладиться экзотическими картинами на стенах и скрипением ворота.
Сейчас внешняя часть была уже заполнена. Ма Вэй прошел прямо во внутреннюю и сел за столик у стены. Неподалеку сидели два незнакомых ему китайских студента. Он слегка поклонился им, но они не ответили.
– Вы кого-нибудь ждете? – спросила официантка.
Ма Вэй кивнул. Студенты за соседним столиком говорили о том, как бы убедить посольство выразить протест против фильма, искаженно изображающего Китай. Одного из них, как понял юноша, звали Мао, а другого – Цао. Мао был в очках, но почти без бровей; Цао – без очков, но явно близорукий. Мао стоял за то, чтобы заставить консула сделать все, что нужно, а если он откажется, то избить его вместе с подчиненными. Цао возражал, говоря, что когда государство слабо, то протесты бессмысленны, а когда оно сильно, то протесты просто не требуются. Студенты спорили все громче и ожесточеннее. Мао с удовольствием дал бы Цао по физиономии, но тот не обнаруживал ни малейшего желания быть избитым, поэтому Мао не решался действовать. В конце концов они замолчали и сердито уткнули носы в тарелки.
Вошла Кэтрин.
– Извини, Ма Вэй, я немного опоздала! – Она поздоровалась с ним за руку.
– Нет-нет, ничуть! – ответил юноша, передавая ей меню.
Кэтрин поправила платье и очень непринужденно села. Цао и Мао одновременно взглянули на нее и заговорили – сначала по-китайски, потом по-английски. Кэтрин заказала порцию «весенних рулетиков» с мясом, Ма Вэй тоже выбрал что-то.
– Ну как ты в эти два дня, получше? – спросила она с еле заметной улыбкой.
– Значительно лучше! – улыбнулся в ответ юноша.
Мао злобно посмотрел на него. Ма Вэю стало не по себе, но он продолжал беседовать с девушкой.
– Ты не видел в последнее время Вашингтона? – тихо поинтересовалась она, разглядывая меню.
– Нет. Знаю, что он и к Мэри не заходил.
– А! – как будто успокоилась Кэтрин и вдруг отвела взгляд.
Принесли «весенние рулетики», Ма Вэй подцепил один палочками и положил ей. Она разрезала рулетик вилкой и очень аккуратно съела кусочек, при этом ее подбородок лишь слегка шевельнулся. Мэри ела совсем не так изящно, аппетитно и красиво. Юноша тоже отправил себе в рот рулетик, но в это время Мао сказал по-английски:
– Проститутки существуют для того, чтобы с ними спать, а в общественные места их водить не полагается! Знаешь, Цао, я не против продажных женщин, сам не раз пользовался их услугами, но не люблю, когда молодой парень тащит проститутку в ресторан, да еще угощает ее нашей национальной едой! Тьфу!
Кэтрин густо покраснела, положила вилку и хотела встать. Ма Вэй, наоборот, побледнел и дрожащими губами бросил только одно слово: «Погоди!»
– Что с тобой, Мао? – произнес близорукий, уже по-китайски. – Ведь иностранные женщины – не все проститутки.
– Нет,
