Двое в Лондоне - Лао Шэ
Женщина чесала болонку под подбородком и долго молчала, прикидывая, что лучше: получить несколько лишних монет или решительно отказаться от поджигателей, убийц и пожирателей крыс? Но прийти к окончательному выводу она так и не могла. Чувствуя, что пастор томится от неизвестности, вдова машинально произнесла:
– А опиум они не курят?
– Нет-нет! – воскликнул пастор.
Миссис Уэндел задала еще множество вопросов, извлеченных ею из романов, фильмов, пьес и миссионерских отчетов о Китае; ей очень хотелось, чтобы вода спала и камни выступили. Но вскоре она раскаялась в этом: ведь ее любопытство фактически свидетельствовало, что она уже согласилась сдать комнаты.
– Спасибо вам, миссис Уэндел! – улыбаясь, молвил пастор. – Итак, договорились! Я думаю, в неделю вам стоит брать по четыре фунта пятнадцать шиллингов, с завтраками и ужинами.
– Только пусть не лезут в мою ванну!
– Правильно! Я предупрежу их, чтоб мылись в бане.
Сказав это, пастор, даже забыв погладить болонку, схватил пальто, шляпу и убежал. Только на улице, найдя укромное местечко, он отдышался:
– Черт бы ее драл! Из-за двух паршивых китайцев…
2
Отец и сын Ма сели на пароход в Шанхае и доплыли до Лондона без всяких пересадок. За сорок дней путешествия Ма-старший всего один раз вылез на палубу, поглядел вокруг мутными от качки глазами и, не говоря ни слова, вновь скрылся в каюте. Во второй раз он вышел уже тогда, когда корабль спокойно стоял в лондонском порту. Младший Ма оказался гораздо сильнее отца и немного пострадал от морской болезни лишь возле Тайваня, а после Гонконга и вовсе привык.
Облик младшего Ма мы уже описали, только на корабле он был менее худым, да и брови не хмурились так печально. Он впервые ехал за границу, все казалось ему новым и интересным. Опершись о перила, Ма Вэй стоял на палубе, подставив раскрасневшееся лицо морскому ветру, и его мысли играли, точно волны.
Ма-старшему было чуть больше пятидесяти, но он нарочно напускал на себя старообразный вид, как будто в пятьдесят лет человек уже и травинки не может поднять, а должен только есть и спать. Каждый лишний шаг вырастал для него в проблему. Он был чуть ниже своего сына, но значительно упитаннее его. Круглое лицо, мохнатые брови, черные усики, лишь немного поседевшие за последние год-два. Глаза такие же большие, блестящие и красивые, как у сына; на носу – очки в агатовой оправе. Он не был ни близорук, ни дальнозорок, а носил очки только для важности и солидности.
Ма Цзэжэнь, как его звали, в юности учился в английской школе при христианской миссии, знал немало английских слов, владел и грамматикой, но во время экзаменов вечно получал не больше тридцати пяти баллов из ста. Иногда, раскрыв англо-китайский словарь, он увлекал в тихое местечко какого-нибудь отличника и предлагал ему: «Давай посоревнуемся, спросим друг друга по пятьдесят английских слов! Посмотрим, кто кого!» Отличник нередко оказывался посрамленным, и Ма гордо удалялся со словарем под мышкой, мурлыча под нос победную песенку. После этого результаты экзамена для него уже ничего не значили.
Он был уроженцем Кантона, но с детства жил в Пекине и всем говорил, что он пекинец. Только когда в цену вошли три народных принципа южанина Сунь Ятсена и кантонское правительство расширило свое влияние, Ма Цзэжэнь стал писать на своих визитных карточках, что он родился в Кантоне. Окончив миссионерскую школу, он тут же женился и зажил совсем неплохо благодаря родовому наследству и помощи старшего брата. Несколько раз он пытался стать письмоводителем министерства просвещения, но во время конкурса проваливался на сочинениях и был вынужден отказаться от своей мечты. А для занятий иностранными делами он недостаточно владел английским. Кто-то рекомендовал его преподавать английский в школе, но Ма Цзэжэнь был слишком горд, чтобы взяться за школьную указку.
От безделья Ма начал тайком ходить по публичным домам, возвращался поздно и на этой почве частенько ссорился с супругой. К счастью, это происходило ночью, так что посторонние почти ничего не слышали. Порою он даже закладывал золотое кольцо жены, но когда старший брат присылал ему денег, тут же покупал ей новое. Жена, привыкнув к этому, полушутя выговаривала ему, а он весело рассказывал ей, как в очередной раз заложил кольцо.
Ма Вэй появился лишь на четвертый год их супружества. Еще до его рождения Ма Цзэжэнь сообщил об этом радостном событии брату, прося денег и намереваясь с помпой отметить первый месяц младенца. Брат действительно прислал денег, и все их родственники и друзья вскоре съели целую гору Тайшань[2], так что даже соседские собаки долго наслаждались рыбьей требухой и свиными копытцами.
После рождения ребенка общественный статус супругов значительно повысился, и они стали считаться уже не просто супругами, а родителями. К своим родительским обязанностям они относились не слишком рьяно, но славу вкушали в полной мере. Тогда-то Ма Цзэжэнь и позволил себе не брить волосы на верхней губе, которые за два-три месяца превратились в усики. А его жена, чтобы соответствовать этим усикам, стала меньше краситься. К величайшему сожалению, когда Ма Вэю было восемь лет, она умерла – то ли от простуды, то ли от переедания. Ма Цзэжэнь очень горевал: не столько из-за того, что сын остался сиротой, сколько потому, что нельзя было добиться прославляющего ее императорского указа, какие иногда издавались в старину. По щекам безутешного вдовца все время катились слезы, так что его усики стали похожи на щетку, которой пчеловоды чистят ульи.
Деньги на траурную церемонию снова дал брат, ибо похоронить жену следовало как можно торжественнее. Эти ритуалы потребовали даже больше средств, чем день рождения Ма Вэя.
За всеми этими хлопотами печаль Ма Цзэжэня понемногу развеялась. Родственники и друзья решили женить его снова. Он и сам подумывал об этом, да не мог найти подходящей кандидатуры. Жениться во второй раз куда труднее, чем в первый. Теперь у него уже был небольшой опыт по части женщин, и он знал,
