Двое в Лондоне - Лао Шэ

Ма Вэй тоже советовал отцу не гулять с собачкой, потому что видел, как на улице или на пустыре за ними гоняются мальчишки и кричат:

– Посмотрите на этого желтолицего старика! Такой тощий, а таскается с толстой болонкой!

Один белобрысый парнишка даже дергал господина Ма за одежду; другой, явно лишенный всякого родственного тепла, хватал Наполеона и пускался наутек, заставляя старика бежать за ним. А остальные мальчишки в это время орали:

– Поглядите на его кривые ноги! Совсем как у таксы! Эй, Том, давай быстрей, а то он тебя догонит!

Особенно звонко кричала рыжая девчонка с почти такой же красной физиономией:

– Да хорошенько держи собачку, не урони!

На уроках истории в английских школах никогда не рассказывали о Китае, о нем знали только миссионеры и торговцы, но эти люди, как правило, не питали к Китаю добрых чувств и судили о нем соответственно. Говорили, что там нет ни настоящего флота, ни настоящей армии, а как после этого могут относиться к стране европейцы, мерящие уровень цивилизации военным развитием? Если же учесть, что в Китае еще не было знаменитых ученых, литераторов, путешественников, спортсменов, то уважать его не приходилось.

Не слушая советов Ма Вэя, отец тайно собирал табачные наклейки, чтобы подкупить ими шалунов. Но это лишь раззадоривало ребят.

– Называйте его китаезой, и тогда он сразу отдаст свои наклейки! – кричали они. – Эй, Том, хватай его собачку!..

3

Миссионерша Ивенс, жившая в маленьком красном доме на Ланкастерской, отдала приказ пригласить ее брата Александера, господ Ма и миссис Уэндел с дочерью на обед. Первым получил этот приказ, естественно, ее муж. Власть жены над ним была абсолютной. Повзрослевшие дети иногда не во всем слушались миссис Ивенс, но муж, напротив, с годами становился все покладистее. Неудивительно, что многие европейские женщины предпочитают выходить замуж за стариков.

Отдавая приказы, госпожа Ивенс и сама, по существу, была живым приказом. Ее желтые, вечно припухшие глаза были по крайней мере втрое больше, чем у мужа; едва она раскрывала их, как пастор, дочь и сын умолкали, точно преступники в зале суда. На верхней губе у нее росли черные усы – иначе муж никогда не осмелился бы отпустить себе усики: это означало бы попытку соперничать с женой. Ростом она была на голову выше мужа и значительно крепче его. На лице никакого жира – одни кости и мускулы, покрытые шершавой кожей, напоминающей наждак или цемент. По обе стороны от носа две глубокие борозды, ведущие к углам рта. Когда госпожа Ивенс плакала (а порою плакала даже она!), слезы без лишних препятствий текли по обеим бороздам и сразу высыхали. Ее волосы, собранные в жидкий пучок, уже наполовину поседели и очень походили на вату, вылезающую из порванных китайских туфель.

Преподобный Ивенс встретил ее в Тяньцзине. В то время борозды по обеим сторонам носа были уже достаточно глубокими, но волосы еще не полностью походили на вату. Пастор спешил остепениться, да и она была не прочь обзавестись мужем, поэтому они поженились так же быстро, как три умножается на семь. Ее старший брат Александер остался не очень доволен этим браком, потому что он был торговцем и, естественно, презирал священников, которые за ничтожные деньги рассуждают о долге, гуманности и добродетели. Но и он ничего не возразил. Глядя на глубокие борозды и чисто символические волосы сестры, Александер думал: «Пусть выходит за кого угодно, а то через несколько лет борозды превратятся в каналы, и тогда даже пастора в зятья не получишь!» В день свадьбы он преподнес молодым супругам две лаковые вазы из провинции Фуцзянь, так госпожа Ивенс до сих пор многозначительно указывала на них, поясняя: «Смотрите, какое у моего брата чувство прекрасного! Эти вазы стоят по меньшей мере шесть или семь фунтов!» А еще Александер подарил сестре сорокафунтовую ассигнацию.

Сын и дочь Ивенсов родились в Китае, но не очень умели говорить по-китайски. Главным воспитательным принципом матери было не дать детям сразу болтать на каком-нибудь варварском языке вроде китайского или индийского, а то в дальнейшем у них ни за что не будет возвышенных идей. Если китайчонок с колыбели говорит по-английски, это хорошо, потому что он не вырастет таким противным, как все остальные китайцы. Но английский ребенок, говорящий по-китайски, наверняка плохо кончит! Даже английские баклажаны, выращенные на чужой земле, не получаются по-настоящему сочными и вкусными. Она не разрешала своим детям играть с китайчатами, считая, что им достаточно усвоить лишь несколько необходимых китайских фраз: «Принеси чай!», «Цыпленка!», «Уходи!» – и каждую фразу произносить в повелительной интонации.

Пастор Ивенс не очень одобрял этот метод. Основываясь на извечном английском прагматизме, он как раз хотел, чтобы его дети изучили китайский язык, который в будущем, по возвращении на родину, поможет им зарабатывать на жизнь. Но открыто перечить жене он не смел. Госпожа Ивенс и сама была не лишена прагматизма, только она считала, что вместо китайского языка детям гораздо лучше овладеть французским. Французов она тоже презирала, была уверена, что выше английского языка ничего нет, однако английская аристократия изучала французский, поэтому и госпожа Ивенс не желала отставать.

Ее сына звали Полом, а дочь – Кэтрин. Пол уже в двенадцать лет был послан учиться в Англию и там быстро забыл свои немногочисленные китайские слова, помнил лишь несколько смачных ругательств. Кэтрин же училась в китайской школе для иностранцев, тайком от матери освоила немало местных слов и даже могла читать со словарем легкие китайские книжки.

– Кэтрин! – загремела из кухни миссис Ивенс. – Приготовь сладкий рисовый пудинг! Китайцы любят рис!

– Но они любят его без молока и сахара, мама! – попыталась возразить девушка.

– Много ли ты знаешь о Китае? Неужто больше меня? – надулась мать. Она никогда не допускала, что на свете есть второй такой же специалист по Срединной империи. Даже английских послов в этой стране или профессоров китайской литературы она в грош не ставила и часто говорила мужу: «Чего стоит этот посол? Что понимает этот жалкий профессор? Может быть, они кое-что соображают в китайских делах, зато мы по-настоящему понимаем китайцев, их душу!»

Зная эту уверенность матери, Кэтрин ничего не сказала, а опустив голову, пошла готовить рисовый пудинг.

Тут явился ее дядя Александер.

– Китаезы еще не пришли? – спросил он, поцеловав сестру где-то между ватными волосами и носом.

– Нет. Входи и садись! – сказала госпожа Ивенс и снова отправилась на кухню.

Александер пришел специально, чтобы поесть,