Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

В канцелярии хана пылились на полках важные дела, требовавшие решения сильного и крепкого правителя. Но признанный наследник всё не ехал. Абдул-Латыф и не ведал, что волей всей Земли Казанской был почти возведён на трон, о котором мечтал долгими бессонными ночами. Никто в Кашире не сообщил ему о его внезапном возвышении. Василий III, по своему обыкновению, плёл паутину нескончаемых интриг. Он опасался ставить казанским ханом Абдул-Латыфа, который однажды показал свой неуступчивый нрав. Московские купцы, служившие великому князю проведчиками, доносили из Казани, что хан Мухаммад-Эмин совсем плох, и наступили дни, когда горожане каждый час ожидали известия о смерти высокого господина. Ходили тогда по столице люди печальные и потерянные, словно лишали их отца и матери, словно отнимали единственного ребёнка. Повелителя народ любил, ни разу он не сделал их ярмо непосильным, ни разу не усомнились они в его мудрости. Хан умел наказывать своих врагов, но был снисходителен к оступившимся. Он был учён и заботился о процветании ханства, о расцвете искусств, об открытии школ. Простой люд просил в молитвах своих ниспослать Мухаммад-Эмину спасение и избавление от страданий. И чудо случилось! С одним из китайских караванов в Казань прибыл сухонький старичок – маленький, сморщенный, с седой ковыльной бородкой. Покинув караван, старик побрёл к ханскому дворцу, где и сообщил, что привёз для казанского господина чудеснейшее средство, оживляющее умирающих и дающее старикам молодость юноши. Каким бы странным ни казался старик, но его допустили к страдающему повелителю. И через несколько дней Мухаммад-Эмин поднялся. Болезнь не ушла, она лишь спрятала свои острые когти, но вестник смерти Джебраил отступился от ханского ложа и даровал повелителю ещё несколько лет жизни.

Но отныне хан Мухаммад-Эмин каждый день помнил о конце своего пути. По ночам он видел неотступный силуэт смерти, холодом веяло от чёрной тени, и повелитель торопил себя. Он спешил закончить все дела, завершить постройку мечети, своего тюрбе. А более всего торопился заполучить в Казань Абдул-Латыфа. В его письмах к князю Василию слышался оттенок упрёка, порой Мухаммад-Эмин открыто выражал недовольство медлительностью московского господина. Казанский хан и подумать не мог, что князь Василий давно уже решил провозгласить правителем Казани другого отпрыска племени чингизидов, проживавшего под его рукой. Этим счастливцем должен был стать юный касимовский хан Шах-Али.

И в своих письмах крымскому властителю Василий отписывал, что Абдул-Латыф проживает в лучшем городе Кашире в довольстве и благоденствии. «…Хан живёт без забот, – писал лукавый князь, – предаётся охотам и развлечениям, каких в каширских местах предостаточно!» До Казани княжеские письма доносили иную песню: «Ныне Латыф простудился на охоте, ослабел здоровьем. Опасаюсь отправить его в дорогу, как бы не случилось внезапного несчастья». В другой раз великий князь отговаривался разбойными набегами кочевников, которые в жажде наживы губили всех путников, а дороги в Казань пролегали в опасной близи к Дикому Полю.

Так шли дни и месяцы, отпущенные для жизни казанского повелителя, они текли беспрерывной песчаной струйкой, и никто не ведал, какое несчастье ожидает казанцев гораздо раньше неминуемой смерти хана Мухаммад-Эмина.

Глава 16

Василий III вновь приумножил свои земли, отняв Рязанское княжество у удельного князя, вздумавшего перейти на сторону Литвы. Народной любви и признания на этом князь Василий не нажил. Московиты недолюбливали своего государя, и немало тёмных слухов ходило о сыне Софьи Палеолог по русским городам. На вновь приобретённых псковских землях знать жаловалась на то, что московский государь выселил их с родных мест, отнял имущество и всё, чем владели именитые граждане вольного города. Живо ещё было воспоминание и об угрозе, нависшей над братом государя, – Дмитровском удельном князе Юрии. По злому навету князь Василий возомнил, что брат желает отнять его трон, и приказал бросить Юрия в темницу. Дмитровский князь спасся лишь заступничеством волоколамского игумена Иосифа. Василий помирился с братом, но затаил чёрное подозрение и никогда уже не доверял ему. Над своим троном сын византийской царевны неустанно возводил ореол величайшего из государей. В Москве теперь говорили: «Воля государева – Божья воля!» и «Государь наш – и ключник Божий, и постельничий Его!»

Русь росла и ширилась, но власти над собственным государством великому князю было мало. Первыми жёсткую руку московского господина стали ощущать татарские царевичи, получившие когда-то в управление русские уделы. Если при великом князе Василии Тёмном солтаны получали уделы как потомки властительной Золотой Орды, то ныне этими потомками управлял московский князь. От него зависело, кому завещать удел после смерти очередного царевича и дать власть над городами Сурожиком и Касимовым[95]. В Касимовском уделе, который считался среди солтанов особо лакомым кусочком, в последние годы правил племянник хана Ахмата Шейх-Аулиар. Сей царевич ещё в Орде соединился в браке с дочерью ногайского князя Ибрагима – Шаги-Салтан, и в году 1505-м у них родился сын – Шах-Али. Всевышний не даровал мальчика выдающимися качествами, ребёнок появился на свет с физическими недостатками. Шейх-Аулиар денно и нощно молил Аллаха дать ему ещё одного сына. Но лишь через одиннадцать лет был рождён младший солтан. Повитуха приняла долгожданного мальчика, пошептала в уши, оберегая новорождённого именами Мухаммада и Али. Имя младенцу было дано Джан-Али, и его родители познали, наконец, счастье, которое вскоре оборвалось: хан Шейх-Аулиар умер[96], и малолетние касимовские царевичи остались без опоры.

С того дня город, раскинувшийся средь густых лесов Мещёры, сделался ареной борьбы. Крым просил у Василия III касимовский удел для младшего брата хана – солтана Сагиба. А московский князь решил отомстить Мухаммад-Гирею и провозгласил правителем Касимовского ханства одиннадцатилетнего царевича Шах-Али. Мог ли предвидеть старший сын Шейх-Аулиара, что уже с тех пор он стал пешкой на шахматной доске московского господина. И эту «пешку» русские князья двигали по своему усмотрению всю долгую жизнь, данную Аллахом Шах-Али.

Но если делами своих земель великий князь Василий мог управлять без опаски, то соседнее – Казанское ханство не принадлежало ему и не подчинялось его властной руке и воле. Богатые земли и обширные просторы не давали покоя Василию еженощно. В уме московского правителя задумывалась великая интрига. Подумывал он о том, что к кончине хана Мухаммад-Эмина неплохо было бы проститься с жизнью и Абдул-Латыфу. Но сделать сие дело следовало с великой осторожностью. Проведчики из Каширы докладывали, что опальный хан крепок здоровьем, и если часто бывает в печали, то только от дум своих и от неволи, крепкое ярмо которой Абдул-Латыф ощущал постоянно. Когда становилась хану неволя нестерпима, вспоминал он слова учителя. Хаджи Селим часто поучал юного Абдул-Латыфа словами мудрецов: «Кто силён? Себя