Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Суровые мысли возымели своё действие, и Гаухаршад поднялась из кресла с решительностью властной и непреклонной госпожи. Прислужницы под её взглядом торопливо склонились, словно состязаясь в гибкости своих позвоночников. Ханбика вскинула голову и отправилась в приёмную залу.

Невольника ввели по её приказу. Урус возвышался над стражами госпожи на целую голову. Его сила и рост вызвали искреннее восхищение у мангытских телохранителей, и прежде чем провести мужчину к госпоже, они долго хлопали его по тугим буграм мышц, тыкали пальцем в широкую грудь, казавшуюся вылитой из железа:

– Урус якши! Батыр! Джигит!

Тот к восторженным восклицаниям относился снисходительно, как взрослый к забавам детей. Не отказываясь, он положил на огромную ладонь принесённую кем-то подкову, знал, чего ждали от него мангыты. Они встали в кружок, с наивным любопытством наблюдали за его руками, которые легко, словно и без усилия разогнули подкову. Русский полоняник даже засмеялся вместе с ними, когда толстый десятник попытался повторить то же самое. Но напрасно мангыт тужился, железяка не поддалась ему, и военачальник с досадой забросил подкову в угол. Урусу было легко с этими простыми воинами, не имевшими, как и он, за спиной ничего, кроме дум, и живущих милостями владелицы богатого имения. В эти мгновения он вновь ощутил себя свободным и беззаботным новгородцем, прибивавшимся то к лихой ватаге, то к артели рыбаков, а то и сражающимся за деньги на кулаках. Но, войдя в приёмную залу, где его ожидала госпожа ханбика, новгородец крепко сжал кулаки, словно вновь почувствовал на своих запястьях железные объятия цепей. Хозяйка смотрела на него холодным взглядом, и не знал он, то ли награды ждать от неё, то ли наказания.

– Хочу имя тебе дать, – неожиданно произнесла ханбика, – полно кликать тебя, как собаку.

Урус усмехнулся недобро её сравнению, но промолчал.

А Гаухаршад продолжала, словно говоря сама с собой:

– Назову тебя Танатар… или Еникей… – Махнула рукой милостиво: – Еникей сподручней! Или другое имя желаешь?

– Как захочется, госпожа, так и зовите. А дома меня звали Иваном, Петровым сыном.

Она задумалась, наморщила лоб:

– Ты носил имя покойного князя?

– Можно и так сказать, госпожа. – Урус говорил медленно, и каждое его слово казалось ей весомым и значимым. Он привлекал её к себе, как нечто необычное и диковинное, и Гаухаршад трудно было унять своё любопытство. «Как такой мужчина, похожий на Алыпа[79], любит женщину? Он ласкает её или берёт, как зверь?» А вслед за этим бесстыдным, неуёмным любопытством пришёл и неожиданный замысел. Женщина улыбнулась, повела глазами на прислужниц, расставлявших блюда на столике.

– Хочу наградить тебя, Еникей!

Он глядел спокойно, не выказывая своих чувств и мыслей. А ханбика хлопнула в ладоши, кликнула невольниц:

– Выбирай любую, какая по сердцу!

Урус усмехнулся, расправил плечи, так что малой ему казакин из тёмного сукна треснул и вовсе разошёлся на груди, обнажив сильное мужское тело. Гаухаршад с трудом отвела нескромный взгляд, зацепившийся за эту полоску, где виделся розовый, длинный шрам и приказала служанкам выстроиться в ряд. Они безропотно подчинились, приготовились для смотрин. Невольницы толкали друг друга локтями, пересмеивались, и только их любопытные глаза поблёскивали над покрывалами. А новгородец не спешил с выбором, он шагнул к ханбике, приблизился так близко, как позволяла ширина её трона.

– Могу выбирать любую из присутствующих в этом зале, моя госпожа?

– Любую, – дрогнувшим голосом отвечала Гаухаршад.

Телохранители, очнувшись, что раб посмел приблизиться к ханбике на недозволенное расстояние, угрожающе схватились за кинжалы. Но Гаухаршад сердито махнула им рукой:

– Оставьте нас! Ждите за порогом, пока не призову.

Мангыты переглянулись, но ослушаться не посмели. В светлых глазах невольника мелькнуло нечто: не то улыбка, не то усмешка. Показалось сиятельной ханбике, что этот простой воин, добытый в битве, читает все её сокрытые мысли, и оттого молодая женщина смутилась, резко поднялась с сидения. Она прошлась перед невольницами, склонившими головы.

– Куда же я поведу свою избранницу? – всё ещё спрашивал мужчина, так и не приступая к выбору.

Гаухаршад нетерпеливо топнула ножкой в изящной атласной туфле, не прошла, а пробежалась по залу и толкнула неприметную дверцу. За этим залом открывалась уютная комната. В ней горели высокие бронзовые светильники, издающие аромат благовоний. Перед тихо журчащим фонтанчиком раскинулось ложе с раскиданными по кругу яркими атласными подушечками. Прозрачные муслиновые занавеси спускались с позолоченного обруча. Ханбика и не заметила, как невольник прошёл за ней. Она стояла, задумавшись, в тайных покоях, в этом уголке любви, который готовила для себя, да так и не использовала ни разу.

– Вот! – сверкнула сердито глазами. – Сгодится для тебя, урус, носящий имя князя?

– Сгодится, – тихо проговорил он и прикрыл дверцу.

Она замерла, не сводила глаз с мужчины, приближавшегося к ней. Сердце ханбики, казалось, вот-вот выскочит из груди. Рука, удерживающая край покрывала, пала, открывая лицо. Он коснулся ладонью подбородка женщины, стал нежно поглаживать тыльной стороной руки смуглые скулы. Потом, к величайшему изумлению Гаухаршад, легко подхватил её на руки и перенёс на постель.

– Горлица моя милая, светлый лучик, разве могу я на ложе это царское возложить низкую полонянку? Я тебя избрал, а других и не вижу. Не будет у меня тебя, другой и не надо. – Ласковые слова проникали сквозь пелену шума, вставшего волной в её ушах, нежили, расслабляли волю, уносили прочь изумление и таившееся где-то далеко негодование.

Ханбика ещё скользнула томным взглядом по расписным стенам, убегавшим вдаль, наткнулась на вытянутые лица прислужниц, заглядывавших в приоткрытую дверь.

– Убирайтесь! – выдохнула она со стоном, и прислужницы исчезли враз, словно сдуло их этим лёгким стоном.

Мужчина поднёс её руку к губам, засмеялся тихонько:

– Властительница моя.

А ладонь обжигало его дыхание, ласкали горячие губы. По коже, сделавшейся необычайно чувствительной, бегали мурашки, живот и груди наливались невидимой тяжестью. А он всё ласкал её руки, словно не отваживался приступить к тому, чего жаждала изголодавшаяся плоть. И женщина сама подняла руки, запустила пальцы в густые, до плеч, русые кудри. А потом притянула его большую голову к себе, приникла к губам, сулящим ей такое сладкое и томительное наслаждение…

Глава 7

Казанский посол Абдулла-бек пятый день проживал в Москве. Осталась позади тяжёлая, разбитая распутицей дорога. Весна торопилась вступить в свои права: таяли снега, под панцирем толстого льда вспухали реки. Рыхлый снег, перемешанный с холодной водой, хлюпал под копытами коней. Казанскому посольству приходилось останавливаться на ночлег там, где их заставала нежданная вечерняя тьма. Часто ночевали они в избах простолюдинов, где вместе с людьми спали в дому козы и телята.