Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
В этом же году великий князь Иван начал переписку с христианским княжеством Феодоро, занимавшим территории южного Крыма. Речь шла о браке его сына княжича Ивана и дочери князя Феодоро Исаака-самодержца. Князья Феодоро вышли из аристократического армянского рода Гаврасов-Таронитов, триста лет назад занимавшего при дворе византийских правителей видное место и правившего богатейшим Трапезундским уделом. Великая княгиня Софья Фоминишна, знавшая тысячелетнюю историю Византийской империи наизусть, рассказывала своему супругу историю падения и нового возвышения князей этого рода:
– Предок вашей будущей снохи, мой государь, был изгнан из Трапезунда императором Константином[167] за его участие в предательском заговоре. Тогда Гаврасы-Тарониты легко отделались. И за меньшие преступления в Византии снимались головы виноватых и вырезались их семьи. Князь Гаврас обосновался в Херсоне и потеснил местную знать, а вскоре, благодаря своему влиянию и могуществу, основал там Мангупское княжество, ныне именующееся княжеством Феодоро. Живя в Риме, слышала я, что князья они сильные, и по сей день генуэзцы борются с ними за торговое влияние на Чёрном море. Только в чём вам выгода от этого союза? – вздохнув, добавляла великая княгиня.
Великий князь молчал, ничего не отвечал супруге. Далеко глядел московский государь. Отважившись в своё время жениться на наследнице византийского дома, нашёл он в этом браке свои выгоды. Того же желал и для сына своего единственного – брака на иноземной княжне из могущественного рода. Дочери удельных русских князей не представлялись уже великому князю достойною партией для сына-наследника. Брак на иноземной княжне прибавлял могущества, вносил свежую кровь, расширял связи со странами и городами, о которых ранее и не слышали московиты.
А из Венеции от посла Семёна Толбузина к Софье Фоминишне дошли долгожданные вести. Толбузин в самых восторженных выражениях сообщал о Венеции, о местных порядках, описывал приём у дожа. Но более всего великую княгиню интересовали переговоры русского посла с венецианскими мастерами. Толбузин сговорился с одним из самых лучших и известных архитекторов Аристотелем Фиораванти. Мастер имел большие познания в области строительства и механики. Венецианскому дожу не хотелось отпускать великого мастера, создавшего немало великолепных творений в республике Святого Марка. Но, чувствуя себя обязанным перед русским государём, Большой Совет Венеции дал своё согласие. Ответил согласием и Фиораванти, когда уговорились о баснословно высоком жаловании. Великий князь Московский обязывался платить мастеру Фиораванти по 10 рублей в месяц[168].
С приездом великого Аристотеля Фиораванти Русь вошла в эпоху Великого Возрождения, уже не один десяток лет шагавшего по Европе. Сбывались мечты византийской царевны увидеть в Москве соборы и дворцы невиданной красоты. И первым в этом списке стоял Успенский собор.
Великая княгиня не испугалась, что на дворе стояла весенняя распутица, сама отправилась с мастером Фиораванти осматривать стены полуразрушенного собора. Аристотель и камень ощупал, и поколупал известь, растирая её в ладонях.
– Работа гладкая, госпожа великая княгиня, – обратился он к Софье Фоминишне, – да только камень не твёрд и раствор не клеевит. Дай срок, госпожа, хочу держать совет с сыном и решить, как лучше возвести сей прекрасный собор.
А работа началась уже на следующий день. Присланные великим князем мужики принялись разбирать старые стены. Под руководством знаменитого мастера княжеские холопы стены, возводимые три года, разобрали в одну неделю. Своей мастерской работой Фиораванти немало удивил московитов, и они толпами приходили на святое место, уверяли друг друга, что венецианцу не иначе как помогает сам Господь Бог.
А Аристотель по указу великого князя тем временем отправился во Владимир взглянуть на тамошний Успенский собор. Вернулся мастер в Москву в молчаливой задумчивости, сказал только:
– Сие великое мастерство превзойти будет трудно, не иначе собор тот строился в давние времена нашими мастерами. Но с божьей помощью, госпожа великая княгиня, приступим к работе и возведём храм, достойный столицы, в которой ты правишь, царевна византийская!
Глава 14
Гавань Кафы была полна купеческими судами. Среди иноземных кораблей выделялись генуэзские навы[169], управлявшиеся посредством парусов и не имеющие на своём борту гребцов. Лениво покачивались галеры со спущенными косыми парусами, между ними шустро передвигались кажущиеся малышками фусты – суда для ближних перевозок. Одни суда, только что прибывшие в порт, ожидали разгрузки, другие выстроились у прибрежных складов-фондуков – длинных, уродливых зданий. Берег был забит грузчиками-хамалами. На своих спинах они переносили длинные мешки и неподъёмные тюки, бочонки и глиняные амфоры. Среди этого городского сброда, который перебивался случайными заработками и назывался генуэзцами «обитателями», были люди всех национальностей, населявших обширные территории Крыма. Были здесь греки и армяне, татары и валахи[170], поляки и грузины, а также мингрельцы и черкесы, коих генуэзцы вкупе с татарами звали сарацинами. Немало встречалось и представителей смешанных браков, браки такие всегда поощрялись властями. Всё это разноязыкое население за долгие годы проживания в Кафе выработало своё особое наречие, которое понималось всеми гражданами и обитателями города. Рослые и сильные Акшобат и Хыяли, затесавшись в этой толпе, работали хамалами. Работали молча, всё примечали и прислушивались к речи людей, стоявших на самой низшей социальной ступеньке Кафы. А среди хамалов, никогда не отличавшихся спокойным нравом, можно было услышать много нелестного про настоящих хозяев огромного города – генуэзцев, богатых купцов и ростовщиков из числа армян и греков. И настроен простой люд был воинственно. Налоги и подати, назначенные консулом Оберто Джудиче, выросли едва ли не на половину, отрезав огромный ломоть от нищенского заработка хамалов. Ряды обитателей Кафы вновь пополнились разорившимися мелкими торговцами и ремесленниками. На просторах богатого города выживали только сильнейшие. И сильнейших этих оставалось всё меньше и меньше, на семьдесят тысяч населения их едва ли было более тысячи человек.
Работавшие рядом с братьями-кочевниками греки, возмущённо жестикулируя, обсуждали последний налог консула Джудиче:
– Они доведут нас до нового восстания! Мой отец рассказывал о крупной стычке, когда все бедные жители города вышли на улицу, вооружились всем, что попалось под руки.
– Я бы и сейчас взял оружие и пошёл на консульский дворец, – сквозь зубы процедил пожилой армянин, взваливая на свои сожжённые солнцем плечи тяжёлый тюк. – Только генуэзцы тут же укроются в своей крепости, а по нашим головам станут палить из пушек.
– А я недавно разгружал галеру из Истанбула, – присоединился к их разговору
