Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Мой хан!
Они оба устроились в тени раскидистого дерева. Шумела вода в бурном ручье, заглушала все другие звуки жизни.
– Я не в обиде на вас, уважаемый бей, – сказал Менгли-Гирей, – знаю, что не должен оставаться под вашим покровительством, и сегодня же ночью с моими людьми покину Карасубазар.
– Куда же будет лежать ваш путь, повелитель?
Менгли-Гирей упрямо мотнул головой, словно отгоняя навязчивые видения:
– Путей много, а у меня он один! Отправлюсь в Кафу.
– Почему не ко двору султана Мехмеда? Ему можно напомнить о договоре, заключённом османами с вашим отцом – Хаджи-Гиреем. Правда, тому договору минуло двадцать лет. – Эминек-бей похлопал ладонью по шершавой коре дерева. – Тогда это деревце было совсем молодым. Мой отец закладывал здесь сад. Он говорил мне: «Дерево даст тебе персики и гранаты, а ты дай ему воду, позаботься о нём», а что бы дали вы, мой хан, турецкому султану взамен его высокого покровительства?
Менгли резко поднялся на ноги, заложил пальцы за золотой, расшитый жемчужинами и сердоликом пояс.
«Крепкие у хана пальцы, и руки сильные. Такими только саблю держать»! – подумал Эминек-бей, переводя взгляд на свои изуродованные и скрюченные пальцы. Двадцать лет назад в битве с отцом нынешнего хана Ахмата – Сеид-Ахметом получил он эту рану, оставившую его калекой на всю жизнь. Теперь он не носился впереди своих воинов, размахивая дамасским клинком, прошли времена воинской удали, остались другие сражения – тихие и незаметные битвы государственных интриг. Немало правителей сменилось на его веку, но хана Менгли было жаль, не хотелось терять такого государя, оттого и хотел по-стариковски помочь ему мудрым советом. И молодой хан не заставил себя долго ждать, только ответ был не тот, какой хотел услышать крымский эмир:
– С султаном Мехмедом мне не по пути, за возвращение ханства потребует он генуэзские колонии, а генуэзцы мне союзники.
Эминек-Ширин вздрогнул, вглядываясь в решительное лицо Менгли, в крепко сжатые губы его, заговорил как с сыном:
– А может, хватит им хозяйничать на крымской земле, ваш отец недаром воевал с генуэзцами. Более подлого и продажного народа я ещё не видел. Мой аталык рассказывал про темника Мамая, происходившего из рода Кийян. Лет двести назад Мамай создал на этих землях своё ханство[162], и генуэзцам позволил беспрепятственно торговать в Крыму, взял их себе в союзники. Когда же Мамай был разбит московитами[163], а после ханом Тохтамышем и бежал в Крым, те самые союзники-генуэзцы и убили его. Вот какова благодарность этих людей! Мы всегда стояли по разные стороны, даже вера у нас разная.
– У нас и с московитами вера разная, однако вы, Эминек-бей, в первых рядах поддержали союз с ними. А почему? Потому что с князем Иваном у нас общие интересы, и стоим мы по одну сторону, – быстро ответил хан. Сощурив глаза, покачал головой и прошептал еле слышно: – Ах, если б клятва наша была заключена раньше! Бежал бы тогда не я, а хан Ахмат. Но я ещё увижу твою смерть, Ахмат, и смерть твоих детей увижу!
Хан Менгли сжал кулаки до резкой боли в руках: «Не сдаваться, не сдаваться никогда. Не допускать и мысли, что улус отца ускользнёт из рук навсегда. Не бывать этому!»
Взглянул коротко на притихшего бея:
– Я всегда хотел сделать крымский улус сильным и могущественным, чтобы на этой земле объединились все княжества и колонии под одной рукой. Мне это почти удалось, когда смог убедить двух злейших врагов – феодоритов и генуэзцев заключить вместе с моим ханством союзный договор против османов. Они враждовали сотню лет, а мне удалось их примирить. Наш союз – это торговые пути, выход на пастбища-яйлы, это процветание и благополучие улуса. Почему сейчас я должен позабыть об этом? Потому что этот жирный бурдюк, что зовёт себя ханом Джанибеком, одержал временную победу? Могу Аллахом поклясться, я ещё погоню эту свору назад в их степи!
– Не гневайтесь, мой хан, но ведь у вас не один враг, не только хан Ахмат и его сын Джанибек желают вашего изгнания. Султан Мехмед Фатих тоже не забыл, как вы защищали неверных генуэзцев, когда четыре года назад турецкий флот под предводительством Якуб-бея высадился под Кафой. Может, настало время примириться с ним, султан опасен в своём гневе и силён как никогда.
– Я уважаю вашу мудрость, достопочтимый бей, но в этот раз не могу последовать вашим советам. Об одном прошу: позаботьтесь о моих жёнах и детях.
– Женщины и дети могут найти приют у меня, – усталым голосом отвечал Эминек-Ширин. – Пока вы будете добиваться своего трона, они будут ожидать вас в Карасубазаре. А что вы будете делать со своими людьми?
– Возьму с собой, в Кафе они пригодятся. А вам, уважаемый Эминек-бей, скажу, недаром несколько лет назад я заключил мирный договор с Генуей и княжеством Феодоро. Я примирил две враждующие силы и стал для них посредником и миротворцем. Когда-нибудь, если будет угодно Всевышнему, все эти земли вольются в Крымское ханство, и даже сила османов будет нам не страшна. И ещё скажу: я помню о коварстве генуэзцев и буду всегда начеку, но и султану не доверюсь. Он напоминает мне опасного хищника, дашь ему ягнёнка, а он и руку дающего откусит. Подумайте об этом, уважаемый эмир.
Хан Менгли впервые за всё это время улыбнулся:
– Что ж, давайте прощаться!
Ширинский бей и его господин крепко обнялись, постояли молча. Он – глава могущественного рода – постаревший и осторожный, как лиса, побывавшая в капкане, и его хан – подтянутый и красивый, вступивший в пору мужского расцвета. Постояли и разошлись, молча, в разные стороны: Эминек-бей к домику, где свита эмира готовилась к охоте, а повелитель направил коня к воинам, ожидавшим его в лесочке около величественной скалы.
Густой орешник надёжно скрывал поредевший отряд крымского хана от посторонних глаз. Сейчас после захвата этих благословенных земель ханом Ахматом везде могли найтись глаза его сторонников. Даже здесь, в ставке Ширинов, следовало опасаться предательства. Менгли-Гирей бросил поводья подоспевшему нукеру, окликнул негромко Эсфан-оглана и мурзу Хусаина. Те неспешно обедали под сенью раскидистого дерева, разложив на траве скромный запас еды – пласты вяленого мяса, курут[164], чёрствые лепёшки. Хан присоединился к своим соратникам, разломил лепёшку и отщипнул от неё кусок. Ели молча, не подымали глаз. Не спрашивая друг друга, уже знали: предстоит долгая дорога.
