Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Её любили лишь раз, боготворили до смертного часа, до того мгновения, пока топор палача не отнял жизнь у мужчины, принёсшего себя в жертву роковым чувствам. Время давно стёрло из памяти лицо юзбаши Турыиша, и имя его она запрещала произносить немеющим губам. Она отодвигала прочь воспоминания, причинявшие боль, отодвигала решительной рукой, не позволяя себе страдать. Она была ещё молода, здорова, знатна и богата. Чего ещё можно желать для счастья?

Гаухаршад отдыхала на резной скамье и слушала певунью, с чувством возносившую к небесам любовь соловья к розе. Слова чужого чувства не томили и не задевали души госпожи. Она хмурилась, не понимая, отчего ей так тоскливо и неуютно в этом большом, богатом имении, в прекрасном саду, где невольники довели каждый уголок до совершенства. Она махнула рукой, приказав певунье удалиться. Вслед за ней отправила и назойливо жужжащую, подобострастную свиту, которая состояла из прислужниц; дальних родственниц-приживалок; старух, знавших толк в колдовстве и травах, и старого, подслеповатого звездочёта – знатока гороскопов. Гаухаршад отправилась гулять по саду одна. Стояли последние дни лета, на редкость тёплые и ласковые. Она подставляла своё лицо солнечным лучам, невидимой лаской скользившим по женскому лбу и широким скулам. Прекрасному светилу было всё равно, красива она или безобразна, молода или стара, злоязыка или добронравна. Оно щедро освещало и ласкало своим теплом всё на этой земле, одинаково любя каждое существо.

Гаухаршад тихонько засмеялась нежному чувству, просыпавшемуся в её груди, и ступила лёгкой ногой в уголок, названный «Садом забвения». Здесь везде, куда ни падал взор, росли пышные кусты лилейников[78]. Их золотистые цветки с пряным, умиротворяющим ароматом, приносящим людям желанное забвение, уже отцвели, но зелёные листья, вскинутые вверх, как лезвия меча или изогнутые, подобно струям фонтана, были красивы сами по себе. Рядом узколистные травы радовали глаз сочной зеленью, словно не знали они о приближавшейся осени. Молодая женщина провела по ним рукой и внезапно вскрикнула. Ладонь прорезало, словно бритвой, и кровь побежала по руке, затекая в расшитый золотом рукав.

– Ах! – Она беспомощно оглянулась и наткнулась взглядом на мощную фигуру невольника, окапывающего деревья.

Раб услышал испуганный вскрик, распрямился и неспешно направился к ней. Ханбику испугал вид сильного, широкоплечего мужчины, в этом уголке сада они были одни, и молодая женщина почувствовала себя незащищённой. Когда мужчина приблизился, Гаухаршад узнала уруса, купленного ею два месяца назад на невольничьем базаре Казани.

Невольник при виде её раны бросил взгляд на свою грязную, потную рубаху и махнул рукой:

– Позвольте, госпожа, ваше покрывало.

Она безропотно подчинилась, наклонила голову и не шевельнулась, пока он отсоединял от шпиля калфака белую тонкую материю. Огромные, грубые ладони мужчины вдруг сделались ласковыми и осторожными, когда он принялся пеленать как ребёнка её пораненную руку. Гаухаршад не поднимала глаз в тщетной попытке остановить испуганное биение сердца, она молила Аллаха, чтобы испугавший её урус скорей ушёл, а спустя мгновение так же горячо молила об обратном. От его прикосновений молодую женщину бросало в жар, и томительная дрожь мурашками пробегала по коже. Урус усмехнулся в русые усы.

– Рана невелика, госпожа, заживёт быстро, – произнёс он медленно, ломано. Чувствовалось: не свыкся ещё с речью народа, у которого оказался в неволе.

Мужчина небрежно поклонился и, не дожидаясь, пока она отпустит его, отправился назад к брошенному около яблони заступу. Этот пленник, купленный ею сгоряча, не прижился ни среди охраны, ни среди домашней прислуги. Он нашёл своё дело в саду, и ему охотно давали работу, требующую большой силы и выносливости. Урус жил в маленькой скособоченной лачуге в самом дальнем уголке имения и ничем не напоминал о своём существовании. Высокородная ханбика лишь однажды подосадовала на свою неразумную покупку, когда пожелала устроить среди мужчин, служивших ей, состязание в быстроте и ловкости. Управляющий включил богатыря в список состязающихся, но невольник отказался участвовать в развлечениях госпожи.

– Я, чай, не медведь учёный, – сказал он, как отрезал.

Ханской дочери хотелось отстегать дерзкого раба плетью, но урус одарил госпожу таким свирепым взглядом, что она поняла: прежде чем ей удастся наказать непокорного, тот положит не один десяток её воинов. И Гаухаршад, невольно уважая огромную силу этого человека, отступила, нашла безобидный предлог, оправдывавший отказ уруса. С той поры она не интересовалась ни его судьбой, ни его жизнью.

Ханбика пристальным взглядом проводила русского невольника, вновь спокойно взявшегося за работу, словно и не было этой короткой близости между ними. Порезанная рука ныла неприятной, поющей болью, и Гаухаршад прижала её к груди и торопливо пошла из сада.

В доме к ней бросилась вся свита. Женщины причитали и всплёскивали руками. В тот же миг явился учёный табиб в белом тюрбане. Ладонь высокородной госпожи принялись промывать водой, прикладывать повязки с мазями, спорили меж собой, какую из трав лучше использовать. Гаухаршад слушала их рассеянно, позволила уложить себя в постель и напоить пахучими отварами. И лишь когда заметила в проёме двери озабоченное лицо управляющего, оживилась и подозвала его ближе.

– Повелеваю взять невольника-уруса из сада и отправить его в бани. Дайте ему хороших одежд, а вечером приведите ко мне на приём.

Она кивнула головой, отпуская агу, а заодно и всех старух. Те переглянулись, кланяясь, попятились к выходу. Если кто-то из них и подумал о том, что госпожа поступает странно, приказывая приблизить грязного раба, то никто не посмел высказать этой мысли вслух. Ханбика была вправе возвышать и принижать кого угодно. Всякая её борьба со скукой находилась приличной сану!

Прежде чем выйти вечером в приёмную залу, Гаухаршад перебрала тысячи даров и милостей, какими могла бы отблагодарить своего невольника. Но все её придумки казались обыденными либо неуместными. Она так ничего и не решила и, недовольная собой, приказала подать одежды. Прислужницы внесли камзол турецкого покроя. Небесно-голубой шёлк был украшен серебряной вышивкой, которая вилась затейливыми узорами вокруг вкраплений из бирюзы и жемчуга. С руки Гаухаршад уже сняли громоздкую повязку, и лишь лёгкий муслин изящной полосой перетягивал её ладонь. Она взглянула в зеркало и решила, что лицо слишком бледно, но не стала прибегать к женским ухищрениям, отодвинула от себя фарфоровые и серебряные коробочки с белилами и румянами. «Я нахожусь у себя дома, – подумала она. – И сейчас моей благосклонности ожидает невольник, ничтожество, которое я купила, а теперь желаю