Великий разлом - Кристина Энрикез

Валентина опустила флаг и снова посмотрела на Хоакина.

– Нам надо придумать девиз получше.

– Согласен.

– Ну и что ты предлагаешь?

Хоакин поежился. У него промокли штаны от влажной земли, и он не хотел признаваться, что ему нечего сказать.

– Но это ведь не я один решаю. – Хоакин подался вперед. – Идеи, Рената?

– Что?

– Есть идеи для девиза?

– Девиза? Я думала, мы тут сидим, чтобы показать, что готовы что-то сделать ради города. – Она посмотрела на Хоакина своим пустым взглядом. – Разве мы тут не за этим?

Валентина кивнула:

– Это неплохо.

Хоакин сказал:

– Что неплохо? «Мы готовы что-то сделать ради города»? Девиз так себе. Без обид, Рената. Но мы с таким же успехом можем оставить «Мы отсюда не уйдем».

– Нет, другая часть, – сказала Валентина. – «Мы тут». – Она вскинула кулак и произнесла: – Мы тут!

Затем посмотрела на Хоакина и улыбнулась.

– Видишь?

– Ну да, – сказал Хоакин.

Валентина снова подняла флаг, и они втроем закричали в унисон:

– Мы тут! Мы тут!

|||||

Наконец в четверть одиннадцатого пришло несколько человек. Сначала Сальвадор, а затем Ксиомара вдвоем с Жозефиной. Валентина с энтузиазмом помахала им рукой, а Хоакин подумал, что эти люди каждый раз, сколько бы времени ни прошло с прошлой встречи, приветствуют друг друга – улыбаются, треплют за щеки, болтают, – и не стоит напоминать им, что у них сейчас не посиделки, а протестная демонстрация, ведь их не переделаешь, а демонстрировать любовь для них важнее, чем демонстрировать боль.

К тому времени, как трое новоприбывших заняли места, один за другим слева от Хоакина, показались новые горожане. Эсмеральда, Ирина, Максимо. Хусто пришел, прихрамывая, с деревянным ящиком, на который уселся со словами, что он уже слишком стар, чтобы сидеть на земле.

– Даже если я и сяду, то уже точно не встану.

Ирина, которая была постарше Хусто и уже сидела на земле, рассмеялась:

– Спасибо, Хусто, я себя почувствовала молодухой!

Пришла Рейна Москосо с огромной корзиной хлеба, как и обещала.

– Простите, что раньше не успела, – сказала она. – Шестьдесят буханок пока испекутся!

– Но запах бесподобный, – восхитился Максимо.

Рейна поставила корзину.

– Берите, – протянула она Максимо первую буханку поменьше. – Que Dios te bendiga[55].

– Muchas gracias[56], – ответил он.

И Рейна стала раздавать всем хлеб.

Появилась Хильда Саез, тоже с корзиной, из которой она достала кресты, сплетенные из длинной травы, и положила по одному перед всеми, кто уже был там. Рауль принес кастаньеты и сухой козий пузырь, чтобы использовать в качестве барабана.

– А еще я захватил петарды, такие громкие, что небеса вздрогнут, – сказал он.

Хильда нахмурилась.

Число протестующих пополнили Элберт Клаббер и Соломон Уайт, два гатунца родом с Ямайки, и Валентина, знавшая их как трудолюбивых фермеров, десятилетиями обрабатывавших землю, улыбнулась и предложила:

– Присаживайтесь. Поешьте хлеба.

К одиннадцати часам, когда зазвонил церковный колокол, соседи со всего Гатуна сидели рядышком на земле. Каролина и Алонсо Рей приехали с четырьмя детьми, и Алонсо запустил в воздух воздушного змея и давал каждому из детей подержать веревку в руках. Все с восторгом наблюдали, как змей опускается и парит над головами. Несколько минут люди распевали популярную песню. Рауль запустил в воздух петарду.

Все это время Валентина периодически поглядывала в сторону вокзала, ожидая увидеть репортера, но пока никого не замечала.

– Напомни, что тебе сказал человек в газете, – обратилась она к Хоакину.

– Ты и так знаешь.

– Ну повтори мне.

Хоакин нахмурился. После того как Валентина поделилась своими стараниями в редакции «Канал-рекорд», он высказал предположение, что, возможно, «Ла Эстрелла»[57], как панамская газета, отнеслась бы к их делу более благосклонно. Но когда он пришел в их редакцию, репортер, к которому обратился Хоакин, воспринял сказанное прохладно, объявив, что вряд ли можно считать новостью, что некоторые панамцы недовольны, – некоторые панамцы всегда недовольны, – и предложил Хоакину заглядывать, если произойдет что-то действительно интересное. Хоакин сказал ему: «Но мы пытаемся не допустить некое событие». На что репортер ответил: «Я понимаю. Но проблема с вами в том, что „некое событие“ и составляет новости».

Хоакин нехотя откашлялся.

– Он сказал, что сперва что-то должно произойти, а потом они напишут об этом статью.

Валентина прищурилась. Хоакину не особенно хотелось снова вдаваться в подробности, поэтому он почувствовал облегчение, когда услышал шум и, оглянувшись через плечо, увидел мужчину, выходящего из дома по соседству. Хоакин тронул локтем Валентину и Ренату.

– Это?.. – спросил он.

– Элиберто, – пробормотала Валентина.

Этот человек отнюдь не выглядел злодеем, как того ожидал Хоакин. Это был просто человек с седыми усами и растрепанной седой шевелюрой, в рубашке с закатанными рукавами. Хоакин знал, что Валентина избегала Элиберто все эти недели, но теперь она, как и Рената с Хоакином, смотрела на него во все глаза, пока он приближался к ним. Остановившись, он упер руки в бока и окинул взглядом толпу. Рауль бил в барабан, дети Реев боролись за право держать воздушного змея, Рейна отгоняла мух от корзины с хлебом, а большинство остальных – человек двадцать пять – сидели и болтали друг с другом. Хоакин подумал, что Элиберто, возможно, скажет, что они слишком шумят, или пожалуется, что они расселись слишком близко к его дому, или еще каким-то образом выразит несогласие. Но через минуту Элиберто сделал несколько шагов вперед, втиснулся между Ириной и Максимо, посмотревшими на него со смесью раздражения и удивления, и сел на землю.

– Господь всемогущий, – прошептала Валентина.

Однако ей нужно было чудо другого порядка, и, поскольку приближалось время прибытия очередного пассажирского поезда, она снова посмотрела в сторону вокзала. Она наблюдала за ним несколько минут, а затем по склону холма справа от нее прошел мужчина в брюках цвета слоновой кости.

– Кто это? – указала она пальцем.

Хоакин поднял глаза и увидел, что к ним направляется Ли Цзе. Вот уж кого он не ждал. Когда Хоакин сообщил покупателям на рынке, что в этот день его не будет, и призвал их принять участие в демонстрации вместе с ним, его грызла мысль, что в его отсутствие все эти покупатели устремятся к прилавку Ли Цзе и кого-то из них он навсегда потеряет. Но что ему оставалось? Есть вещи поважнее рыбы, как заметил ему однажды Орасио. Возможно, у этого мальчишки все-таки есть в голове пара извилин. Но Хоакин не говорил Ли Цзе о демонстрации, а это означало, что он каким-то образом сам пронюхал об этом. Более того, Хоакин понял, что Ли Цзе тоже наверняка пришлось закрыть свой киоск на этот день. Хоакин