Великий разлом - Кристина Энрикез
Он еще раз глубоко вздохнул и, сам не зная почему, повернул налево. Между горных склонов расходился такой шум, что мысли путались. Грохот, трескотня и лязганье. Воздух дрожал от непрекращающейся вибрации. Что же творили все эти люди – раскапывали землю или просто сотрясали, пока все тут не пойдет прахом? Франсиско неуверенно двинулся вперед, проходя через этот рукотворный ад.
Он был обут в кожаные сандалии – свою единственную обувь, – которые сам вырезал и обработал молотком, но, когда он переступал через камни, эти сандалии, везде казавшиеся совершенно естественными, здесь смотрелись нелепо. Неожиданно он понял, зачем Омар купил ботинки почти сразу, как устроился на эту работу. Франсиско тогда посмеялся над ним, но теперь должен был признать, что ботинки здесь были бы очень кстати.
Куда бы Франсиско ни посмотрел, он поражался увиденному. Глыбы битого черного камня. Груды каменного крошева. Машины, огромные, как деревья. Колеса паровозов высотой почти с его дом. Вереницы людей, несущих ящики на головах. Люди, высовывавшиеся из сигнальных башен, крича что-то людям внизу. Почти все они были одеты в те же синие рубахи и брюки цвета хаки, которые носил теперь Омар. И этот запах! Боже милостивый, до чего же смрадный едкий запах дыма! Неужели Омар приходил сюда каждый день? Франсиско с трудом верилось в это. Ведь Омар был тем мальчиком, который дни напролет ловил бабочек, о чем Франсиско узнал только потому, что однажды, когда Омар слишком долго держал бабочку в руках и она умерла, он так пригорюнился, что просидел с ней весь день, дожидаясь, пока вернется отец, и спрашивал его дрожащим голосом, что же делать. Франсиско мог бы усмехнуться на это, но ему стало жалко Омара, и в конце концов они похоронили бабочку на заднем дворе под банановым деревом. Омар был тем мальчиком, который раскладывал узоры из ракушек на песке, Франсиско смотрел на них, вытаскивая на берег лодку под конец дня. Это был тот мальчик, который иногда что-то шептал себе под нос в ночи, хотя Франсиско и не мог разобрать слов. Он думал, что, возможно, Омар молится, и у него не хватало духу сказать сыну, во что он уверовал после смерти Эсме, а именно – что Бога, которому стоило бы молиться, просто нет. Никто не слушал их молитвы. Никакой Бог не позволил бы его матери вот так бросить их. Когда она исчезла, вместе с ней исчезло и все, что Франсиско знал о Боге, обрядах и вере. Для него все это перестало существовать. Умерло вместе с ней. Но Франсиско никогда не говорил об этом сыну, потому что Омар был слишком чувствительным мальчиком, чтобы услышать правду о том, что его мать покончила с собой. Вместо этого Франсиско просто сказал, что она умерла. Когда Омар спросил отчего, он сказал, что от болезни, и это в определенном смысле было правдой. Но был ли тот мальчик, которого помнил Франсиско, тем самым мальчиком, который работал здесь, в этом шумном, задымленном, опасном месте? Франсиско вдруг подумал, что, возможно, он не знает своего сына, что Омар, о котором он все еще думал как о мальчике, каким-то образом, сам того не осознавая, стал мужчиной. Затем, столкнувшись с этой первой мыслью, он быстро почувствовал другой натиск: возможно, он и раньше совсем не знал сына. Да, кое-что он о нем знал, но что он мог знать о том, что Омар на самом деле думал, что хранил в своем сердце, каким он видел мир? Они никогда не вели таких разговоров. Даже до того, как потянулись эти долгие месяцы молчания, часто ли Франсиско по-настоящему разговаривал с ним? Шагая по грязи, среди шума и вони, Франсиско наконец-то понял. Если на его доме и лежало заклятие, то наложил его он сам.
Франсиско почувствовал, что вспотел под воротником. Он смотрел, как машины опускают свои длинные суставчатые шеи и заглатывают груды щебня, наваленные на земле. Заглотив щебень, они поднимали шеи и разворачивались кругом. Затем разжимали челюсти, и щебень сыпался в железнодорожный вагон с тремя бортами. Так повторялось снова и снова.
– Поберегись! – кричали то и дело, и Франсиско быстро смекнул, что надо смотреть в оба, чтобы не попасть под поезд или осколки от взрыва. Он огибал груды грунта и нырял под качавшиеся машины, глядя сразу во все стороны, потому что вокруг было столько работы, шума и суматохи, что приходилось быть начеку, смотреть, куда он идет и что надвигается на него отовсюду. Один раз он поднял голову, желая убедиться, что горы над ним не сомкнулись и небо никуда не делось, но в результате испытал только большее смятение. Это было похоже на то, что он иногда ощущал на берегу океана, но океан внушал чувство ничтожности перед величием мира. Здесь же, насколько он видел, все было наоборот. Вместо того чтобы отдаться на волю природы, глупые люди вознамерились подчинить ее. Франсиско все еще смотрел наверх, готовый идти дальше, как вдруг среди едкого запаха дыма уловил аромат фиалок. Он замер. Это было совершенно немыслимо. Откуда здесь взяться цветам? Совершенно неоткуда. Но аромат, этот нежный, пудровый аромат, он узнал безошибочно. Франсиско закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
«¡Dios!» – подумал он. И второй раз за день, второй раз за час заплакал.
Франсиско так долго жил в убежденности, что, потеряв Эсме, он потерял и свою веру – веру в таинственное, волшебное, необъяснимое. Он перестал верить даже в саму возможность чего-то подобного, как будто со смертью Эсме иссякло его воображение, а весь его мир оскудел настолько, что он уже не видел дальше того, что было у него под носом. Он знал доподлинно, что в жизни есть другое измерение, но, разочарованный тем, что потерял с ним связь, он всячески избегал его, пренебрегал его силой и высмеивал, чтобы убедить себя, что вовсе ничего не потерял. Он убедил себя, что ему достаточно жить в рациональном мире, как и большинству людей. В этом не было ничего плохого. Да, возможно, это делало мир меньше и не таким чудесным, но к чему ему чудеса? Однажды он впустил в свою жизнь нечто чудесное и остался с разбитым сердцем.
Когда Франсиско открыл глаза и посмотрел на ущелье, в котором стоял, на широкую каменистую расщелину между горными пиками, он увидел то, чего не видел раньше, чего даже не мог себе представить: океан, заполняющий пространство, где он стоял. Теперь, подняв глаза, он увидел не небо, а днище
