Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Она не скрывала от него ни одной своей буквы, и если сейчас ненависть к повелителю возобладали в сердце старшей жены, ханум показывала это мужу, не скрывая своих мыслей и не играя за его спиной. Он сердился на неё, лишал высочайшего внимания и милостей, но в душе Мухаммад-Эмин восхищался прямотой Фатимы. За её непреклонностью так ясно виделся упорный и несговорчивый нрав ногайского беклярибека.

Урбет была иной. Он ещё помнил день, когда великий князь Иван бросил ему эту женщину, как ненужную тряпицу. И он принял её с благочестивыми намерениями в своём сердце. Мог ли хан подумать тогда, что измождённая вдова с затравленным взглядом чёрных глаз пробудит в нём интерес как женщина? Она смогла это сделать, она возродилась, как змея, сбросившая старую кожу и заблиставшая вновь красивой чешуёй и новым нарядом. Урбет умела убедить его в своей любви и зажгла в нём ответный огонь. И огонь этот горел в сердце Мухаммад-Эмина до этого часа, несмотря на то, что на его ложе приводили и других женщин. Повелитель увлекался многими из них: ласковыми, покорными или страстными, искусно разжигавшими пожар в его чреслах. После похода на Нижний Новгород он особо привязался к Айше. С ней хан находил душевный покой, какой не знал ни с одной женой. Но никогда бы Мухаммад-Эмин не поставил наложницу превыше Урбет и Фатимы. Никогда бы хан не позволил почувствовать жёнам, что они любимы гораздо меньше, чем обитательницы нижнего гарема. Но сейчас… Он с холодным вниманием наблюдал за искусными слезами младшей госпожи и, черствея сердцем, вдруг решил подыграть ей:

– Но моего решения уже не изменить, хатун. Эмиры поддержали меня.

– Слово – это невесомый звук. Сегодня мы говорим одно, завтра другое! – Урбет заглядывала в его лицо, желала поймать взгляд хана, но Мухаммад-Эмин отводил глаза и говорил, как будто сомневаясь в себе, нерешительно:

– Не дело повелителю менять к утру то, что установлено вечером. Прознают о том люди, будут говорить, что их хан сидит под пятой жены и слушает всё, что она нашептала ночью.

– Глупые скажут, – вкрадчиво заговорила Урбет, – а мудрые согласятся с решением господина. Кто же из правоверных пожелает вновь кланяться князю неверных?

Мухаммад-Эмин усмехнулся жёстко, не по-доброму. Он более не сомневался в намерениях Урбет, и собственное притворство стало противно ему. Повелитель поднялся с кошмы, оглядел всю картину: жену в её кочевнических тряпках, горевший костёр с закипавшим котелком. Запрокинутое лицо Урбет было полно ожидания, оно замерло подобно хорошо раскрашенной маске идола, и хан с внутренним удовольствием бросил в это лицо бесповоротные слова:

– Хорошо, мудрая моя жена. Ты хотела оказаться в степи, подышать дымом костра. Я не смею противиться твоей воле, любимая. На границе с Ногаями у меня есть небольшое имение, говорят, оно так часто подвергается набегам кочевников, что уже давно не напоминает оскорбляющую твой взор роскошь дворца. Надеюсь, что развалины этого дома напомнят дорогую твоему сердцу юрту. Поживи там, моя радость, а когда твой страх к урусам окончательно излечится, я подумаю, позволить ли тебе вернуться в столицу!

И крикнул уже громко, не скрывая своего гнева:

– Есаула Еникея ко мне! Готовьте кибитку для младшей госпожи, Урбет-хатун покидает нас!

Этой ночью израненная, чувствительная душа Мухаммад-Эмина укрылась в ласковых объятьях невольницы Айши. Более не было ночи, чтобы хан не зазывал Перепёлку к себе. И очень скоро странная привязанность повелителя послужила смертным приговором маленькой наложнице. Спустя месяц после поспешной высылки Урбет из столицы Айшу нашли в банях мёртвой. Прислужницы уверяли, что девушка поскользнулась на мыльной пене и упала в воду фонтана. А когда её достали, невольница уже не дышала. Гаремные повитухи шептались, как будто Айше удалось достичь того, что долгие годы не выходило у высокородных жён хана: наложница была в тягости. Но сообщить об этой радостной вести своему повелителю она не успела. Перепёлка ушла из его жизни так же тихо и неприметно, как и вошла в неё.

Хан скорбел несколько дней, а вскоре ему привели другую девушку, такую же нежную и покорную, и он утешил свою печаль в её объятьях. И мало кто задумывался в те годы, что великий, могущественный хан Мухаммад-Эмин оставался бездетным, как и его младший брат Абдул-Латыф, всё ещё томившийся в русской неволе. Казанский повелитель был не стар и полон сил, казалось, впереди его ждёт долгое и счастливое правление.

Глава 5

О продлении рода казанских ханов задумывалась только мать Мухаммад-Эмина – крымская валиде Нурсолтан. Высокородная женщина слала сыну тревожные письма. Она умоляла его взять новых жён.

«Соизволением Аллаха и предписанием Шариата, мой благородный сын, ты можешь иметь в своём гареме четырёх знатных женщин, достойных продлить великий род, к которому ты принадлежишь. Послушай свою мать, ибо никто не скажет тебе правды, кроме меня. Всевышний каждому из нас отмерил свой срок, мы все гости на этой земле. Мы не знаем, когда придёт день для встречи со смертью, в том властен лишь Всемогущий Аллах. Не считай, что годы твои бесконечны, поспеши родить сына и наследника, помни, что должен успеть поднять его на ноги и научить управлять ханством, оставленным тебе в наследство от отца и деда твоего!»

Мухаммад-Эмина письмо матери раздосадовало, но, поразмыслив, он нашёл в нём и крупицы правоты. Чтобы утешить валиде, казанский хан стал подыскивать себе третью жену. Взор его больше не обращался к Ногаям, и не помчались свадебные посольства в Хаджитархан и Крым. На этот раз повелитель посватался к девушке из рода казанских Ширинов. Мухаммад-Эмин был доволен мудрым решением, он оказывал честь улу-карачи и вновь связывал гордых Ширинов крепкими узами родства.

Казанский улу-карачи Шах-Юсуп наслаждался даром, который послал для него великий хан. Юный мальчик с лицом светлым и полным, как луна, играл на курае[77]. Его стройный стан, тонкий в талии, изгибался в такт волшебным звукам, которые извлекали из дудки его яркие губы и длинные пальцы. Шах-Юсуп млел от восторга, вожделенными взглядами окидывал мальчика, а взгляды его порождали тысячу вздохов: «Ах, как он играет! Ах, как строен его стан, как красивы глаза!»

Улу-карачи уже приподнялся, готовый хлопнуть в ладоши и приказать увести мальчика в покои, как резные створки дверей распахнулись. Без доклада на мраморные плиты пола ступила нога его старшего сына. Мурза Булат-Ширин с нескрываемым презрением окинул картину, представшую перед его взором, – и смутившегося отца, и мальчика, поспешно склонившего голову.

– Вот, мурза, – в растерянности забормотал ширинский эмир, – слушаю курай. Этот музыкант очень