Великий разлом - Кристина Энрикез
Было мукой не разговаривать друг с другом после этого! Раньше, когда Франсиско чувствовал только свой упрямый праведный гнев, ему было легче молчать. Каждый раз, когда Франсиско видел, как Омар возвращается домой в рабочей одежде, каждый раз, когда Франсиско видел ботинки, купленные сыном, ботинки, которые одним своим видом, казалось, осуждали весь образ жизни Франсиско, его рыбацкую жизнь, в которой никогда, ни за что не понадобятся ботинки, – каждый раз, как Франсиско видел все это, его гнев возрастал. Но теперь, когда Омар вернулся, что-то изменилось. Гнев ослаб, и его стали теснить все прочие эмоции, которые Франсиско испытал, снова увидев Омара, – благодарность, облегчение, счастье, благоговение. Даже со временем эти чувства не исчезали. Они оставались запертыми у него внутри, так что теперь, когда Франсиско смотрел на Омара, он видел не только рабочую одежду и ботинки, но и сына, по которому скучал.
В тот день, когда Омар вернулся, Франсиско встал посреди ночи и пошел в его комнату, просто чтобы снова увидеть сына. Чтобы убедиться, что да, Омар действительно дома. Франсиско стоял в темноте босиком на пороге и смотрел в комнату. Он слышал дыхание Омара, казавшееся ему чудом. Франсиско представил себе сына – его длинный нос и темные глаза, округлые уши. Он был похож на свою мать. Когда Франсиско стоял там, все чувства, которые он испытывал прежде, всколыхнулись в его груди. И кое-что еще. Любовь. Он испытывал такую любовь к этому мальчику. Он всегда ее испытывал, хотя никогда не умел ее выразить. Это была любовь, окутанная болью – он не мог смотреть на Омара, не думая об Эсме, – но все же это была любовь, и в основе ее лежала та же причина: Омар напоминал Франсиско Эсме. В горле у него встал ком. Франсиско разомкнул губы и облизнул зубы изнутри. Он хотел что-то сказать, прямо там, в темноте, хотя Омар все равно не услышал бы его. Он стоял с открытым ртом, пока у него не пересохли губы. Затем сглотнул ком в горле и вернулся в свою комнату.
С того самого момента и до сегодняшнего утра, когда он свалился с лодки, над всеми чувствами Франсиско преобладали вина и сожаление. И такая масса эмоций вызывала чувство сокрушительной тревожности. Это было невыносимо. Франсиско сидел и думал: надо что-то менять. То утро в лодке напомнило ему о том, что он должен был понимать как никто другой: никогда не знаешь, сколько времени тебе отпущено с любимыми людьми. Да, надо было что-то менять – и поскорее. Он должен был каким-то образом поговорить с сыном.
Донья Руис, пришедшая в этот дом, чтобы докопаться до сути, поняла, глядя на Франсиско, бессильно развалившегося на стуле, что нашла ответ на свой вопрос. Она поняла, в чем проблема. Как и то, что есть только один способ ее решить.
– Иди, – сказала она.
Франсиско не сдвинулся с места.
– Ты слышал, что я сказала? Я сказала – иди.
Он усмехнулся:
– Это звезды тебе сказали?
– Нет, не звезды.
– Еще какая черная магия?
– Не все на свете магия! Это же просто, дубина. Тебе надо идти.
– Куда идти?
Донья Руис знала по опыту, что всякий человек должен дойти до истины своим умом. Но люди, особенно такие упертые, как Франсиско Аквино, нуждались иногда в пинке.
Донья Руис схватила Франсиско за руку, повернула лицом к открытой двери и подтолкнула сзади.
– Иди к своему сыну, – сказала она.
|||||
Франсиско впервые в жизни сел в поезд. Железная дорога, опоясывавшая Панаму, была построена, как понимал Франсиско, потому что Соединенные Штаты нуждались в доставке почты с Восточного побережья этой огромной страны на недавно покоренный запад. По крайней мере, с этого все началось. Остальное – как неожиданно Панаму наводнили люди, искавшие кратчайший путь к золоту, и как железнодорожная компания пыталась со скрипом проложить рельсы, чтобы получать прибыль от перевозки иностранцев, – было известно всем местным.
В городе Франсиско уже, разумеется, видел паровозы, этих громадных стальных змеев с глазами циклопов, шумно извергающих дым. Они казались ему монстрами. Более того, монстрами, принадлежавшими янки. И вот теперь, подумать только, он очутился в чреве одного из них.
Франсиско, одетый в свою рыбацкую одежду, сандалии и шляпу, мокрые от дождя, стоял в проходе вагона и с большим подозрением оглядывал открытые окна, деревянные сиденья и сидящих на них людей. Среди пассажиров не было белых, но, похоже, многие из них говорили по-английски, и ему стало интересно, смотрят ли они, в свою очередь, на него, не кажется ли он им таким же несуразным, каким себя чувствует. У него вспотели ладони. В любом случае – зачем он послушался донью Руис? Что она знала? Ворвалась к нему и вытолкала за дверь его собственного дома – разве так можно? И почему он был таким рохлей, что не воспротивился? Какое там, он словно зачарованный прошел пешком весь путь до вокзала в городе. В кассе Франсиско бросил монету на прилавок и сказал человеку за стойкой:
– Emperador[51].
Это было единственное, что Франсиско знал наверняка о том, где работал Омар. Кассир был американцем и посмотрел на Франсиско в замешательстве.
– Emperador, – повторил Франсиско.
А кассир наморщил лоб и сказал:
– Империя?
Звучало похоже, но Франсиско не был твердо уверен, что они говорят об одном и том же. Остановка, которая ему была нужна, называлась Эмперадор, и он повторил это в третий раз. Человек у окна переспросил во второй раз:
– Империя?
Франсиско в растерянности стоял, не зная, что еще сказать, и наконец кассир пожал плечами, взял монету и протянул Франсиско билет.
Франсиско вытер вспотевшие ладони о штаны и вернулся к мысли, что во всем виновата донья Руис. Это она со своими темными чарами сбила его
