Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

он наполнялся роскошными женщинами и пленительными девственницами. А Мухаммад-Эмин, как заворожённый, зазывал в покои сероглазую Айшу, прозванную за веснушчатое лицо Перепёлкой. Невольница знала великое множество сказок, и повелитель готов был часами слушать её напевные рассказы. Никто не мог понять, чем влекла к себе казанского властелина девушка, которую опытные евнухи могли признать годной лишь в услужение. Но Айша была любима Мухаммад-Эмином не только как умелая сказительница, каждую ночь девушка оставалась в покоях хана до утра. Евнухи, охочие до сплетен, уверяли, что невольница так умело греет ложе господина, что и наутро он не желает с ней расстаться и делит с ней пищу.

Урбет беспокоили эти слухи, но в своём заносчивом высокомерии она позволяла мужу в полной мере насладиться Айшой, уверенная в том, что в скором времени незатейливая простота наложницы наскучит повелителю. Куда более серьёзные вести заставляли тревожиться ханшу, и им она нашла скорое подтверждение.

Этим утром аудиенции младшей госпожи попросили ногайские мурзы – её братья, которых казанский хан поставил управлять двумя тысячами казаков, охранявших предместья столицы. Мамай и Муртаза были хмуры и недовольны. Они только что вернулись с ханского дивана.

– Наш повелитель, уважаемая сестра, больше не желает союза с Ногаями. Его взоры вновь обратились к московитам. Он хочет направить послов к князю урусов и будет просить мира для Казани!

Урбет чувствовала холодность Мухаммад-Эмина к ногайцам, но не ожидала столь быстрого и неожиданного для неё поворота. Верная своей тактике, она не показала младшим братьям своего недоумения. Даже они, самые близкие ей, не должны были знать истинных мыслей сестры и видеть, как пошатнулись её позиции.

– Мухаммад-Эмин хитёр. Это ловкий ход для того, чтобы усыпить наших врагов. Не вижу причин для отчаяния, мои отважные мурзы, на ваш век ещё хватит битв и блистательных побед!

Невольницы внесли на серебряных подносах аппетитно дымящиеся блюда. Она принялась угощать братьев, беспечно улыбалась и предавалась пустой болтовне. Но сердце Урбет сдавливала обида. Она не переставала считаться любимой женой хана, хотя он и называл старшей госпожой дочь ногайского беклярибека Мусы, и не расставался с Айшой. Отчего же Мухаммад-Эмин не поделился с ней тайниками своей души, почему она должна была узнать о таком важном государственном решении не из уст своего мужа? Все эти дни она гнала дым сомнений прочь, хатун уверяла себя, что Мухаммад-Эмин по-прежнему в путах её власти. Он так часто шёл за советом к ней и так наивно укрывался в её объятьях от жестокостей дворцовых интриганов. А она вела свою игру, заставляла думать мужа своими мыслями, говорить словами, которые произносили её уста. Хан находился в её власти до того рокового момента, пока не созвал последний диван.

Урбет мелкими глотками отпивала шербет из фарфоровой чаши, рассеянно улыбалась рассказу братьев и думала, что этим же вечером ступит на путь войны с собственным мужем. Сегодня победит она, и жизнь пойдёт своим чередом! Урбет верила в это и потому проводила братьев успокаивающими словами:

– Всё будет, как и прежде, мои огланы, готовьте воинов к скорым битвам!

Проводив мурз, ханша приказала достать свои самые лучшие, соблазнительные наряды. На надушенной амброй бумаге вывела изящные слова: «Со всем почтением и смирением призываю вас, мой повелитель, на вечернюю трапезу в мои покои».

Урбет немного подумала и прибавила стихотворные строки, вычитанные ею когда-то: «Моя мечта, не прячь свой лик, ко мне явись, раскрыв объятья и уста свои». Решила, что строки эти придадут Мухаммад-Эмину желания поскорей навестить женщину, с которой он провёл не одну страстную ночь. В мрачной задумчивости она перечитала послание, но лишь укрепившись в своём решении, приказала доставить перевитое шёлковым шнуром послание в руки повелителя.

К вечеру прислужницы добавили в курильницы благовония, любимые Урбет. По неярко освещённым комнатам поплыл аромат амбры, алоэ и мёда. Мухаммад-Эмин, уверенный в том, что за этим порогом его ожидает ночь любви, ступил в покои младшей жены. Но вид Урбет поразил его: госпожа сидела в маленьком садике, примыкавшем к её приёмной, прикрывшись тёмной шалью. На мраморных плитах горел маленький костёр, а над ним в прокопчённом котелке закипало масло. Строго взглянув на хана, Урбет указала супругу и господину своему на вытертую кошму, брошенную на цветные плиты:

– Устраивайтесь, мой муж, скоро будет готов бавырсак[76]. Я полью его для вас мёдом, чтобы ваша жизнь без меня была сладкой и лёгкой.

Мухаммад-Эмин с недоумением разглядывал жену, надевшую на себя старые кочевнические одежды:

– Что произошло, Урбет? Ты собралась в Степь? Может твой отец призывает тебя, может, заболела твоя мать?

– Болит моё сердце, – с печалью отозвалась хатун. Она уронила лицо в ладони: – О, мой господин, как страшен кинжал вашего недоверия, он пронзил мою любовь насквозь. Я не вижу, для чего ещё должна жить в роскошных покоях, зачем должна зваться вашей женой, не получая любви и вашего участия!.. О, лучше мне уйти в степь и бродить там с дикими зверями, отдать свою несчастную душу на растерзание злым ветрам!

Урбет закачалась над костром, завела дрожащим от слёз голосом протяжный, старинный напев. Она прервала песню неожиданно, поднялась на ноги:

– Взгляните, мой господин, там лежат лучшие наряды, я приготовила их, чтобы встретить вас, моя любовь. Я написала вам послание, сгорая от желания скорей увидеть вас! А мне принесли весть, что мой господин больше не любит меня, он не открывает мне своего сердца и души!

– Что же такого сказали тебе, Урбет?! – У Мухаммад-Эмина заходили под скулами тугие желваки. Как внезапно он увидел вдруг притворство младшей жены – всю её игру, ловкую и хорошо придуманную игру властной женщины.

Но она, увлечённая показным горем, не заметила перемены в муже.

– Вы отступились от своего слова, повелитель! – вскричала она. – Вы обещали, что накажете моих мучителей – урусов! Что мне больше никогда не придётся опасаться изгнания и страшной тюремной кельи в холодном городе князя московитов! А теперь мне говорят, что казанский хан потерял свой разум, что он хочет поклониться урусам, которые бежали, как трусливые зайцы, с поля битвы. Мне говорят, что мой муж хочет поклониться Москве и, подобно послушной невольнице, почесать пятки князю Василу!

Красивое лицо Мухаммад-Эмина словно окаменело. Он усилием воли заставил себя не выдать презрения, подымавшегося тёмной волной в душе. Он наконец увидел истинное нутро недостойной женщины, которая погрязла в притворстве и своих бесконечных интригах. Это было лицо женщины, так долго игравшей его сердцем и чувствами. Дочь беклярибека Мусы – Фатима, сварливая и невоздержанная на язык, читалась им как раскрытая книга.