Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Гаухаршад взглянула на начальника охраны, ожидавшего приказаний:

– Заплатите за уруса столько, сколько потребует торговец, и привезите его в моё имение.

Она задёрнула занавесь, укрыв досаду от посторонних взглядов, и в ярости изорвала край тонкого покрывала.

Её гнев готов был излиться через край сосуда, названного благоразумием. Гаухаршад, проживая в своём добровольном затворничестве в далёком имении, находила изощрённое удовольствие в том, чтобы окружать себя красивыми и сильными мужчинами. Ханбике нравилось видеть, как они оспаривают её внимание, потакают безумным капризам. Она владела мужчинами, но не один из мужчин не властвовал над нею. Ни один из рода Адама не мог похвастаться, что он – господин гордой ханбики. Она три года не посещала Казань, доверяла выбор невольников своему управляющему, но вкусы стареющего слуги вскоре стали раздражать её. Гаухаршад решилась на это короткое посещение столицы, чтобы выбрать развлечение по душе. Судьбе же было угодно столкнуть её с единственным мужчиной, рядом с которым она ощущала себя слабой женщиной.

Она умело изгоняла мысли о ширинском мурзе, когда не видела его насмешливых глаз годами, и начинала забывать, как он желанен, как необходим ей. Гаухаршад не искала встреч, судьба сама столкнула их лицом к лицу, чтобы вновь лишить неприступную ханскую дочь покоя. Она могла бы повернуть назад и кинуться в страстные объятья, получить ласки, от которых закипела бы своенравная кровь. Но прежде Гаухаршад лишила бы себя глаз, чтобы не поддаться слабостям предательской плоти.

Роскошный паланкин выплывал за ворота города, туда, где ханбику ожидали кибитки с прислужницами. Им предстоял обратный путь в большой, красивый дом, в котором она заперла себя на долгие три года. Невольники несли паланкин ровно, едва покачивая его на ухабистой дороге, красный балдахин мерно покачивался в такт шагов сильных мужчин. И никто не ведал, что укрытая за этими броскими занавесями знатная молодая женщина исходит мучительными слезами, как простая рабыня, разлучённая с любимым: «Всевышний, нет во мне стыда! Люблю его! Пусть знают небеса!»

Глава 3

– Вы сделали меня самой несчастной на свете! Лишили меня любимого брата, и теперь просите, чтобы я послала отцу письмо, в котором оправдала бы ваше преступление! – Госпожа Фатима кричала так, что даже конюхи, выводившие на прогулку ханских жеребцов, невольно вскинули голову к стрельчатым окнам. А оттуда отчётливо доносились звуки разгорающейся ссоры между царственными супругами.

Хан Мухаммад-Эмин с трудом скрывал отвращение, которое внушала ему растрёпанная, кидающаяся на него, подобно волчице, старшая жена. Эта безобразная ссора случилась после получения вести от беклярибека Мусы. Ногайский правитель отослал с мурзой Худай-Кулом сдержанное сухое письмо, в котором просил сообщить, как погиб его сын Едигер. Строки послания не содержали прежних клятвенных заверений в дружбе, не было в них понимания и уважения. Повелитель не ведал, как приступить к ответу. Он знал, какими злобными наветами мог очернить слух беклярибека вернувшийся из набега оглан Тукбаши. Но оттого, что Мухаммад-Эмин не чувствовал за собой вины, больно и обидно становилось на душе его. Он отправился к ханум, которая держала траур такой глубокий, словно потеряла не брата, а мужа, и попросил написать письмо так, как могла написать утешающая дочь. Но в Фатиму-ханум словно злобный джин вселился. Она кричала и вопила, обвиняя супруга в смерти брата и призывая на его голову все муки ада.

Женщина и сегодня ворвалась в приёмную повелителя, где он мирно беседовал с ногайским послом. Ханум бросила в лицо Мухаммад-Эмина измятые листы:

– Вот что я написала отцу, великому беклярибеку Мусе! Полюбуйтесь, мой муж! Я призываю ногайское войско в Казань, чтобы покарать убийцу моего брата, желаю, чтобы от мести ногайцев загорелась эта земля! И сегодня же, мурза Худай-Кул, вы увезёте эти письма в Сарайчик! – Она повернула свой лихорадочно блестевший взор в сторону посла, который подскочил с кресла, словно его ужалил скорпион.

– Фатима-ханум, – повелитель протянул к жене успокаивающие руки, но она закричала с новой силой, выливая на голову царственного супруга оскорбления, достойные безродной языческой рабыни, не воспитанной в канонах строгого ислама:

– Ты – нечестивец, продающий друзей! Ты пьёшь кровь рода ногайского! Ты – шакал, питающийся мясом моих родичей!

Не в силах сдержать желания остановить поток ужасных оскорблений, Мухаммад-Эмин ударил женщину. Кровь хлынула из разбитого носа ханум. Она обтёрлась рукавом шёлкового кулмэка, ещё не понимая, что произошло и вскричала визгливо:

– Аллах Всемогущий, ты пожелал отправить вслед за братом и меня?!

Фатима ухватила исписанные листы, принялась обтирать об них окровавленную руку:

– Пусть это заставит моего отца поторопиться, пусть он поспешит, если хочет застать свою дочь в живых! Вы будете свидетельствовать, мурза Худай-Кул, как обращается казанец с дочерью высокородного беклярибека!

Ногайский посол мялся в углу, бледнел от страха перед лицом неприятной сцены. Он ждал, что всеразрушающий гнев казанского повелителя, блистательного победителя урусов, с полной силой обрушится на голову потерявшей разум женщины. А вслед за этим попадёт под руку и он, незадачливый свидетель, оказавшийся в этот час в ханской приёмной. Шепча молитву одними губами, ногайский мурза думал о том, что звездочёт, сидевший на углу базара Ташаяк, оказался прав. Базарный звездочёт за несколько мелких монет открыл тайну противостояния планет и предрёк ему неудачную миссию. Он говорил, что звезда Худай-Кула ныне в немилости у сильных мира сего, но престарелый мурза, который всегда полагался на свою изворотливость, лишь посмеялся над предсказателем. Теперь же Худай-Кул шептал вперемешку с молитвой:

– Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, Высокого, Великого! О, выведи меня, Всевышний, на дорогу спасения, не дай погибнуть по вине неразумного языка ханум. – Слова путались на его непослушных губах, метались суматошными обрывками в голове, и не сразу он заметил, что ссора утихла так же внезапно, как вспыхнула. Прислужницы, вызванные ханом, увели под руки шатавшуюся Фатиму.

– Смерть брата помутила её разум, – негромко произнёс казанский господин. Он скользнул внимательным взглядом по бледному лицу ногайца, желая увидеть, прочитать на нём все те речи, что передаст посланец беклярибеку Мусе. А мурза торопливо закивал головой:

– Поистине, великий хан, я не видел, чтобы женщина смела так забыться перед мужем и господином своим!

Мухаммад-Эмин скрыл за густым покрывалом ресниц опасный блеск глаз:

– Сообщите могущественному беклярибеку, что я сожалею о гибели его сына. Но в битве случается всякое. Солнце не выбирает, на кого направить свой луч, стрела не ведает, чью грудь поразит. Перед ликом Джебраила все мы равны. Он пришёл и забрал того, чей час пробил, и мы должны смиренно принять волю Всевышнего.

– Да