Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

и Муртазе. Оба мурзы приходились Урбет родными братьями. Госпожа, не доезжая до аула, увидела раскинутые по кругу войлочные шатры воинов. Она с внутренним удовлетворением отметила, что в стане царил строгий порядок. Каждый шатёр был рассчитан для ночлега десяти воинов, и он ставился в круг, окаймляющий шатёр сотника. А во внутреннем кругу находился богатый шёлковый шатёр тысячника. Дозорные увидели кибитку госпожи и поспешили доложить о высокой гостье сотнику. Тот бегом отправился в шатёр, где проживали мурзы.

Братья вышли навстречу хатун, прервав утреннюю трапезу. Урбет с любовью разглядывала их смуглые широкие лица, так похожие друг на друга вдавленными меж пухлых щёк носами, широко расставленными глазами и редкими бровями. Мать говорила, что родила их в один час, и оттого они были похожи друг на друга, как перепелиные яйца. Братья сложили почтительные руки на груди, поприветствовали старшую сестру и повели её по стану. Ночью прошёл дождь, и пахло сырым войлоком. Воины раскидывали на солнце подмокшие попоны, вели меж собой неспешную беседу. У большого точильного камня толпились несколько человек, они старательно оттачивали блестевшие на солнце клинки и кривые кинжалы с костяными рукоятками. Вернулись к шатру, у входа замерли телохранители ногайских мурз. Отец привёз их из далёких земель, и они отличались от кочевников не только лицами, но и чудными головными уборами из рысьего меха, спускавшегося на уши и спины. Их подозрительный взгляд недоверчиво обшаривал женскую фигуру, закутанную в покрывало. Они словно усматривали, не грозит ли она опасностью для их повелителей.

Урбет, склонив голову, чтобы калфак с султаном из белых перьев не задел за плотный полог, шагнула через порог шатра. Она огляделась, приметила, что в убранстве жилья братьев не было роскоши, лишь много дорогого оружия, развешанного на небольших бухарских коврах.

– Надолго ли вы к нам, сестра? – почтительно спросил один из мурз. О её здоровье они уже справились, пока шли по лагерю, но судя по тому, как спешила младшая ханша скрыться от посторонних глаз, не стали вести разговор под открытым небом.

– Я должна покинуть вас, как только отдам эти монеты. – Хатун извлекла из-за пояса бархатный кошель с золотом. То был щедрый дар, дарованный ей повелителем после вчерашнего приятного времяпрепровождения в обществе любимой жены. Торопясь, она развязала шёлковую тесьму:

– Здесь сто динаров. Используйте их на припасы для воинов. Близится день похода, и я хочу, чтобы вы прибыли ко двору хана в полной готовности.

Братья оживились, их чёрные глаза заблестели:

– Славная битва всегда радость для воина! Мы уже здесь засиделись, сестра! Когда же нам прибыть в Казань?

Она похлопала по плечу того, кто стоял ближе к ней, погладила его смуглую, пухлую щёку:

– Я пришлю к вам гонца, но будьте всегда наготове.

Глава 12

По окончании священного месяца Рамадан в первый день шавваля наступил праздник разговения – Ураза-байрам. А как только закончились пышные празднества, завершившие тяжёлый месяц поста, казанский хан Мухаммад-Эмин отдал приказ отправиться в набег на московитов. Целью похода стал Нижний Новгород. По сведениям доносчиков в городе находилось недостаточно войск, и к длительной обороне русская крепость была не готова.

Двадцать тысяч ногайцев, раскинувшихся шумным станом под стенами Казани, пришли в движение. Они прибыли сюда с целью лёгкой наживы, чтобы пополнить свои перемётные сумы и пригнать на невольничий базар славянских пленников. В их кипящем становище каждый день не затихали хмельные пиры. Мухаммад-Эмин слал своим союзникам отары жирных овец, стада коров и косяки кобылиц. Каждое утро с ханского двора выезжала арба, гружённая свежими лепёшками, которые всю ночь пекли десятки невольников. Войско кочевников нелегко было удержать в пределах лагеря. До ушей повелителя долетали доносы о грабежах и беззакониях, каким подвергались окрестности Казани. Неуёмную удаль степных джигитов следовало немедленно направить на земли урусов, пока прожорливое войско не съело всю ханскую казну.

В пятый день месяца шавваль хан Мухаммад-Эмин выехал на смотр войска за город. На обширных лугах ногайцы и казанцы разбились на привычные сотни и тысячи. Кочевники невыгодно выделялись среди стройных, одетых в кольчуги и шлемы рядов казаков. Своим неказистым видом в потёртых овчинных шубах, вывернутых мехом наружу, они оскорбляли ханский взор. Но плоские, почти безбородые лица ногайцев были надменны и величественны, словно все они, до последнего, красовались в серебряных доспехах и восседали на арабских скакунах. Следом за Мухаммад-Эмином уверенной рукой направлял своего горячего жеребца сын ногайского беклярибека Мусы – мурза Едигер.

Когда закончились бесчисленные ряды ногайцев, повелитель приободрился. Он гордился казаками, которых вооружал и пестовал последние два года, пренебрегая опасностью, грозившей со стороны московских воевод. Не слушал хан и возражений мурз и карачи, не позволявших столь часто запускать руку в казну. Сейчас же его порой незаметная, но кропотливая забота о войсках вылилась в эти стройные, мощные ряды с взметнувшимся к небу лесом копий. Ряды казаков блестели новыми кольчугами, начищенными железными насечками на щитах, радовали глаз колчанами, полными стрел. Особой его гордостью была сотня, вооружённая огнестрельным оружием. Пищали отбили на Гостином острове у московских купцов при погроме ярмарки. Около этих воинов Мухаммад-Эмин остановился надолго, несмотря на явное недовольство ногайского мурзы Едигера.

Надменный сын беклярибека обернулся к ногайским тысячникам, на почтительном расстоянии следовавшим за ним:

– Что толку в красивых железках, которые блестят на солнце, как побрякушки моих женщин? В битве сильней тот, кто бьётся с отвагой волка и безудержностью кабана!

Громко произнесённые слова дошли и до ушей Мухаммад-Эмина, но он не подал вида, как сильно они его задели. Брат казанской ханум Фатимы был невыносим так же, как и его ядовитая и злобная сестра.

Наконец хан дошёл до осмотра воинов, приведённых четырьмя могущественными родами Казанского ханства. Среди этих казаков он сразу отметил ширинские тысячи. Все воины восседали на конях одной масти – чёрной. На таком же высоком чёрном жеребце с мощной грудью и стройными ногами, словно обутыми в белые чувяки, красовался мурза Булат-Ширин, отправлявшийся в набег во главе своих отрядов. Мухаммад-Эмин, несмотря на своё недоверие к роду Ширинов и тайную вражду с ними, с невольным уважением относился к сыну улу-карачи, которому прочили блестящее будущее. Сам Шах-Юсуп участия в большом набеге не принимал, он оставался править ханством во главе поредевшего дивана. Мухаммад-Эмин не опасался оставлять за спиной этого нерешительного, высокородного вельможу. И когда любимая жена повелителя Урбет выразила тревогу, Мухаммад-Эмин с улыбкой ответил ей:

– Могущественному эмиру будет чем заняться в моё отсутствие. Я подарил ему персидских мальчиков-плясунов. Мне известно о его тайной страсти.

О приверженности тучного