Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

из погонщиков, дожидаясь, пока с челна снесут тюки, деловито доил верблюдицу. Сладкое, желтоватое молоко густыми струями било в кожаное дно торсука. Из раскиданных по берегу войлочных шатров выбирались женщины с непривычными для мусульман открытыми лицами. Кочевницы жмурили узкие глаза, закрывались чёрными заскорузлыми от тяжёлой работы ладонями от яркого солнца. Из висевшего на шестах бурдюка с бродившим кумысом они сцеживали освежающий напиток в деревянные чаши и спешили укрыться от любопытных глаз и непривычного многолюдья.

В царившей на берегу мирной жизни люди не сразу заметили воинов, прибывавших из города. Расторопные сотники торопливо махали руками, призывали челны, сгрудившиеся у острова. Многие находили места в юрких плоскодонках, перевозивших на ярмарку казанцев и гостей. Воины прыгали в челны, бряцая тяжёлыми кольчугами, коваными саблями, теснили от берега возмущённых купцов. Сотники раздавали приказания отрывистыми голосами. Кочевники первыми почуяли неладное, сгрудились у своих юрт, о чём-то зашептались, оживлённо размахивая руками. Кто-то принялся торопливо сворачивать войлоки, спеша уйти подальше от тревожного места. А челны с первыми казаками уже приблизились к острову, на ярком солнце грозно поблёскивали наконечники копий, отливали железными насечками кожаные щиты.

Молодой московский купец Савелий выбрался из кабака. Под ноги ему попался прислужник, расторопно таскавший блюда с жареным мясом от кипящих жаровен к столам гостей. Савелий щёлкнул холопа по лбу:

– Уйди, Орда! Не видишь именитые, московские купцы гуляют?!

Прислужник хоть и сверкнул недобро чёрным взглядом, но всё ж поклонился, пробормотал что-то заискивающе. В этом году на Гостином острове купцы с Руси стали настоящими хозяевами, заняли самые лучшие и крупные торговые ряды и помосты. Прибыток оказался велик, оттого и гуляли купцы на широкую ногу, как водилось на Руси. Весел и пьян был Савелий, весь товар он распродал с великой выгодой. Мешочек-калита, прицепленный к поясу, пополнился звонкой монетой. Купец повернулся к приказчику, рыжему, весёлому Фролу:

– Айда, Фролка, на берег, к тому басурманскому шатру, куда нас с утра зазывали. Девки там больно красивые, выплясывают, а на ногах бубенцы звенят.

Купец качнулся, склонился с заговорщицким видом к самому лицу приказчика:

– А, говорят, приплатишь им монеткой али бусами, приласкают и тешить будут всю ночь!

Фрол засмеялся довольно. Поддерживая хозяина под руку, он повёл его к берегу, где скопились перевозчики на своих юрких лодочках. А Савелию не терпелось похвастать неслыханной прибылью, он открыл было рот, чтобы перечислить, какого купца и в чём обвести удалось, да так и замер, когда разглядел высаживающихся на берег казанских воинов. Страшной тревогой кольнуло сердце, так купеческим чутьём он всегда угадывал, где в дороге место особо опасное, или какой торговец желает надуть, подсунуть гнилой товар. Тревога повисла душным треухом, застлала туманом глаза, забила хмельные уши и рот. Хотелось крикнуть всей московской, купцовой братии, да не смог, только пискнул сдавленно:

– Бежим, Фролка. – И понёсся пуще зайца, ныряя в шумные рядки, пригибаясь под развешанными тяжёлыми коврами, и, увёртываясь от мехов и дорогих материй, какие совали ему под нос.

Хмель вышибло одним разом, как только услышал за спиной крики и вопли людские. Савелий добежал до противоположного берега, и на счастье своё заметил рыбацкую плоскодонку. Обветренный и пропечённый под солнцем черемис закончил свой промысел и завернул на богатую ярмарку отведать горячей лепёшки с кониной, испить густой бузы. Подумывал, если посчастливится, сбыть улов кабацкому пешекче. Купец спрыгнул прямо в лодку на скользкие рыбьи тела, поскользнулся, ударился крепко затылком о низкий борт, но только ещё больше отрезвел. Он сунул черемису монету, заговорил, торопливо мешая русскую речь с выученными на казанской земле словами:

– Давай быстрей, айда туда, басурман, на тот берег!

Рыбак скорей понял суматошные движения его рук, чем быстрый, несуразный говор. Он разглядел блеснувшую на солнце монету и согласно кивнул головой, устраиваясь на деревянном сидении. Плоскодонка закачалась на воде, оттолкнутая длинным шестом, разрезала носом водную гладь и поплыла неспешно к противоположному от казанской столицы берегу. А за спиной беглеца шум ярмарки сменялся звуками побоища. Громко кричали люди, в воздухе зависали проклятия русских купцов:

– Ироды! Басурмане поганые! Нет на вас креста, нечестивцы!

А за криками слышались предсмертные хрипы, лязг оружия, яростные призывы бить неверных урусов. Савелий вжимался в скользкое, мокрое дно лодчонки, надвигал на глаза шапку, поглядывал тревожно на своего перевозчика, думал: «Только бы не вздумалось басурманину назад повернуть!» Но рыбак тревожно оглядывался на побоище, разгоравшееся за их спинами, и только прибавлял хода, спешил уйти от кровавой расправы, где в страшной сутолоке и неразберихе шальной клинок мог сразить и правого, и виноватого.

Московский купец Савелий добрался до муромских земель спустя неделю. В старом караван-сарае, где ещё не знали, не ведали о погроме русских на казанской ярмарке, он купил коня. За солового крепыша с него потребовали сумму немереную, но отдал, не торгуясь, своя жизнь была дороже. Дальше не рисковал, добирался по ночам, спал в лесу, за пропитанием заезжал в маленькие аулы. В Муроме Савелий бросился к воеводе Киселёву, который стоял над малым войском, собранным в этих приграничных местах для устрашения врагов. Киселёв снарядил купцу охрану, дал крепкого жеребца и отправил с богом в Москву сообщить великому князю о неслыханной измене казанского хана. Сам воевода, опасаясь нападения казанцев, принялся вооружать горожан да наводить страху на своих ратников, растерявших за годы бездействия воинскую удаль и затупивших оружие, доверенное их рукам.

Глава 11

Младшая жена повелителя Урбет переменилась. Уже несколько дней казанский хан не узнавал этой властной женщины. Урбет вновь сделалась ласковой и покорной, как ручеёк в ханском саду, созданный руками и фантазией людей. Так же как он журчал прозрачной водой в отведённом для него русле, так и хатун не перешагивала границы почтительности и послушания. Мухаммад-Эмин не знал, что истинная причина столь необычного поведения жены кроется в незаметной, маленькой женщине, появившейся в Казани вместе с ногайскими мурзами из рода Урбет.

Мавлиха привезла младшей ханше письмо от её матери – Орка-бики. Мать, к которой Урбет с детства испытывала глубокое уважение, в своём послании писала: «Дочь моя, сколько лет ветер катает по степи траву перекати-поле, десятая вода переменилась в водах быстрого Яика, одна ты осталась прежней. Доносят мои люди из Казани, что ты такая же своенравная и неосторожная, жалящая, как скорпион, и беспощадная, как степной ураган. Любовь мужчины нелегко удержать даже юностью и красотой, а твои цветущие годы покидают тебя. Нет у тебя ребёнка, который бы привязал к тебе мужа крепче волосяного аркана, скоро не будет