Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Нурсолтан покинула дом Хусаина, чтобы укрыть в сени садов свои слёзы. Горе становились сильнее от сознания того, как далека она была от брата в последние годы. Она не ведала, каким страданиям подвергнута душа степного мурзы, и он не знал её метаний. Два родных, близких человека, они не могли отыскать путь друг к другу. Валиде вскинула лицо к темневшим небесам. Она хотела вопросить Всевышнего, отчего он допускал в мире так много боли и несправедливости. Но кто-то забормотал совсем рядом, прервав её одиночество:
– Мы все уходим и оставляем широкую землю, светлое утро и сверкающие звёзды…
Среди мокрых склонённых ветвей деревьев она разглядела худощавого мужчину с небольшой бородкой и неожиданно острым, пронзительным взглядом. Мужчина зябко кутался в промокший чапан. На вопросительный взор госпожи он пояснил негромко:
– Не люблю дыхания смерти. Но как бы ни был ужасен её лик, она одна учит нас тому, что всё преходяще в этом мире.
– Кто вы? – спросила Нурсолтан.
– Пресветлая госпожа, я – странствующий поэт. Рождён на вольных степных просторах. Отец мой был из рода мангытов и служил вашему отцу – справедливейшему из всех беков – беклярибеку Тимеру. Я бродил по всей земле, видел многие страны и города, слышал речи мудрых и глупцов. Внимал словам провидцев и могущественных правителей, искал зерно истины, но мало находил, великая госпожа. А когда ноги мои устали бродить по бесконечным дорогам, и конь умер от старости, и даже осёл не пожелал везти меня дальше, я вернулся к своему давнему покровителю – вашему брату. Да смилостивится Аллах над его благородной душой!
Нурсолтан улыбнулась искусному хитросплетению речи. Казалось, поэт в нескольких словах изложил всю свою жизнь.
– Как же зовут тебя?
– Джан-Джирау. – Поэт поднялся с земли, он даже не замечал осенних листьев, налипших на длинную полу чапана.
– Если для вольного, как ветер, поэта не покажутся тесными залы бахчисарайского дворца, я возьму тебя с собой, Джан-Джирау.
– О, госпожа, поэту может быть просторно и в тесной келье, если там он сможет писать свои стихи.
– Ты будешь писать столько, сколько захочешь, сын степей, – промолвила госпожа. – А теперь ступай за мной.
В эти дни в Бахчисарай пришла радость: поправился хан Менгли. Крымскому повелителю помогло лекарство, которое доставили купцы из далёкого Китая. Болезнь не ушла прочь, она только спряталась, дожидаясь часа, когда сможет нанести свой последний удар. Повелитель, несмотря на частые недомогания и старость, продолжал преуспевать в политике и дипломатии. Бахчисарай посещали посольства из Казани, Турции, Ногаев. Москва в своё время так и не добилась союзного договора с Крымским ханством, потому начала активные переговоры с новым литовским государём Сигизмундом. Крыму были невыгодны дружеские отношения Руси с Литвой, и это обстоятельство подтолкнуло хана Менгли к заключению дружественного договора. Осенью этого же года[291] крымский хан отправил в Москву своё посольство из трёх мурз – Мухаметши, Габдель-заде и Кайсын-баши.
Послы в Москве были встречены с большими почестями. Кроме союзного договора крымские посланцы передали в руки великого князя шестнадцать писем от самого крымского повелителя, его валиде и ханского наследника. В каждом письме упоминалась просьба об отправке Абдул-Латыфа в Крым, чтобы повидаться с матерью.
В приватной беседе со старшим крымским послом Василий III, в коем в полной мере проявился хитрый и изворотливый ум матери-византийки, с печалью произнёс:
– Господь видит, не волен я в решениях своих бояр, как и крымский господин не может принять важного решения без князей своих. Как порешит Боярская дума, так и поступлю с Абдул-Латыфом, которого люблю, как брата родного.
Дума собралась спешно, на следующий же день. Великий князь Московский желал показать крымским послам, какую важность имеет для него просьба хана Менгли. На собрание бояр был приглашён и Абдул-Латыф. Бывший казанский хан выглядел бледным и измученным, шесть лет провёл он в заключении, и не ведал, какой будет его дальнейшая судьба. Слова бояр слушал с болезненной нервозностью, и когда один за другим члены Боярской думы отказали ему в поездке в Крым, Абдул-Латыф спрятал лицо в руках. Он с трудом справился с рыданием, которое спазмом перехватило его горло. Нашёл в себе силы поднять голову, когда к нему обратился московский государь. Великий князь Василий вёл себя с показной суетливостью, сожалел о случившемся, говорил Абдул-Латыфу слова ласковые, утешительные. Под конец добавил, хороня навеки надежды свергнутого хана:
– Падишах Габделбар, ты знаешь, по какой твоей вине мой отец лишил тебя трона и свободы. Однако, брат, выполняя просьбу хана и матери твоей, я забываю твоё преступление и дарю тебе свободу и отдельный город Юрьев. Об одном просьба моя и бояр моих, дай нам, падишах, клятву, что будешь преданно служить мне, самовольно не покидать княжества Московского, не входить в сношения с врагами нашими. Тут и договор между нами дьяк состряпал.
Василий не отводил от бледного, потерянного лица Абдул-Латыфа буравящих насквозь тёмных глаз, кликнул писца. Дьяк преподнёс бумагу с писанным на ней текстом клятвы. Не видя расплывавшихся букв, Абдул-Латыф поднёс бумагу к лицу. Означал этот договор, что не увидеть ему более ни Казани, ни Крыма. Не скакать вольно, без оглядки, на боевом коне, не слышать криков муэдзина с минарета, не жить тем, чем он жил и дышал всё своё детство и юность. Но означал этот договор и то, что он покинет каменный мешок в великокняжеских палатах, какой был отпущен для его содержания ещё покойным князем Иваном. Что будет свободен так, как может быть свободен человек, который сменил тесный зиндан на тюрьму под открытым небом. Воины, охранявшие боярский совет, от долгого стояния на одном месте шевельнулись так, что звякнули в возникшей напряжённой тишине скрещённые бердыши. Звук этот напугал Абдул-Латыфа, он оборотился на стражников, каких неизменно видел под своими дверями в течение шести лет и от кого часто терпел оскорбления и унижения. И дрогнула надломленная душа, рука бывшего хана взяла гусиное перо, поданное дьяком, и торопливо черкнула своё имя. Вслед за Абдул-Латыфом пригласили и крымских послов, которые ожидали решение Боярской думы на лавке, крытой камкой. Под подписью сына Нурсолтан поставили свои подписи и Мухаметша, Габдель-заде и Кайсын-баша.
Зимой 1509 года младший сын крымской валиде Нурсолтан – Абдул-Латыф был отправлен в Юрьев.
Глава 14
Весной 1510 года хан Менгли-Гирей уступил бесконечным просьбам жены и отпустил её погостить к сыновьям. По задуманному плану Нурсолтан прежде следовало посетить Москву и младшего
