Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
В начале лета, сопровождаемая московским послом Морозовым, младшим сыном Менгли-Гирея – солтаном Сахибом, ханскими послами и свитой, валиде Нурсолтан въехала в Москву. Её глазам открылся большой город с каменным мостом через реку. Увидела она многочисленные слободы с торжищами и церквами, белокаменные стены Кремля и палаты самого великого князя. От самых пригородов московских и до высокого крыльца великокняжеских палат, по всему пути крымскую госпожу приветствовали толпы любопытных горожан. В Москве каждое иностранное посольство вызывало особый интерес, то-то было разговоров о покроях одежд чудных и о манерах чужестранцев. А ныне в Москву прибыла сама царица крымская, когда ещё такое небывалое чудо увидишь. У теремов высоких да нарядных престарелую ханшу ожидал великий князь Василий III. С почётом встретил её и сам проводил в отведённые покои. А там последовали и пиры пышные, и празднества долгие.
Но валиде Нурсолтан в Москве долго не задержалась, поспешила в Юрьев к сыну. Наконец смогла она прижать к измученному материнскому сердцу своего Сатыйка. Говорила с ним и никак не могла наговориться. Крымская валиде прожила у Абдул-Латыфа только месяц, а вельможа московский Иван Кобяк уже торопил её ехать в Казань. Наступала осень, и дороги могли стать непригодными для долгого путешествия. В конце августа Нурсолтан выехала из Юрьева в Казань, пообещала младшему сыну заглянуть к нему на обратном пути.
В Казани валиде Нурсолтан прожила около года и вернулась в Москву следующим летом. Привезла для великого князя Василия III письма от старшего сына – казанского хана Мухаммад-Эмина с заверениями в верности и братской дружбе. В письмах Мухаммад-Эмина чувствовалась рука матери, которая умела управлять своими сыновьями. В этот раз Нурсолтан гостила у Абдул-Латыфа до зимы, и лишь в конце декабря, сопровождаемая очередным московским послом, отправилась в Крым.
В Бахчисарае её ожидали неприятные известия. Повелитель вновь слёг, и ханством управлял Мухаммад-Гирей. Калга-солтан, как и прежде, склонялся к разрыву договора с Москвой. Вскоре своевольный солтан, чувствуя слабость отца, вступил в сговор с Литвой. Великий князь Сигизмунд за набеги на московские земли обещал крымскому калга-солтану ежегодную дань в сто пятьдесят тысяч золотых монет. Близость шумных битв и богатой добычи будоражили солтана Мухаммада, его уже невозможно было остановить. Жаркими речами сумел он переманить на свою сторону большую часть крымского дивана. Весной 1512 года отряды калга-солтана устремились на Русь. А летом этого же года в Юрьеве был арестован Абдул-Латыф.
Валиде Нурсолтан не вышла встречать возвращавшееся из московского набега крымское войско. И когда калга-солтан Мухаммад просил её встречи, она отказала в этом. С валиде и отцом Мухаммад-Гирей встретился на заседании дивана, где решался вопрос о вызволении из русского плена Абдул-Латыфа. Споры между членами дивана шли горячие. Обсуждали, стоило ли нарушать союзный договор между Крымом и Москвой, предвидя, что положение Абдул-Латыфа ухудшится. Нурсолтан не участвовала в спорах, она, словно замерла в углу, не произносила ни слова в немом своём горе. Хан Менгли тоже молчал, ему было трудно говорить. Он обводил медленным взглядом своих сыновей, которые присутствовали на заседании дивана. Почти все они ходили в набег на русские города и сёла, бахвалились победами, богатой добычей. Никто из них и не желал слышать о мире с Москвой. Он, крымский хан и их отец, был среди них незримой тенью, идолом, которому поклонялись так давно, что и сами забыли о том времени. Теперь его слово, слово больного, старого человека не значило для них ничего. Солтанов поддерживал и ширинский беклярибек, и яшлавский бей. Мансурский эмир опасливо молчал, поглядывая в сторону повелителя и валиде, да и что он мог сказать, ведь его отряд тоже ходил в набег за добычей, по которой соскучились воины. Теперь можно несколько месяцев сбывать на невольничьих рынках пленных, сидеть на шумных пирах, вспоминать жаркие стычки и бои и услаждать себя московскими девами. Нурсолтан резко поднялась со своего места, от удивления все замолчали и притихли, поглядывая на почтенную валиде. А она проговорила устало надтреснутым от недавних слёз голосом:
– Наслаждайтесь своими победами, бейте в боевые барабаны, крымские алпауты! Вы превратили в прах всё, что пестовалось годами. Мир непрочен, как паутина, ткни в неё пальцем, и нет её. Велика доблесть напасть на беззащитные сёла, сегодня за вашу доблесть рассчитывается мой сын, завтра придёт черёд Казани, а послезавтра палица урусов ударит и вас, неразумные крымцы! Вы похожи на стадо баранов, лишившихся разумного пастыря. Только глупец может желать поднять вас, но все вы погрязли в болоте! Вы набрали добра и денег, но того, что делает правителя достойным правителем, вы не собрали. Вы не заслужили славы, добились лишь того, что стали рабами ваших утроб и чресел. Не желаю больше видеть ваших лиц и сидеть с вами в одном диване, я устала от человеческой глупости, низости и предательства. Хочу только одного: предстать пред очами Всевышнего Судьи и Господина нашего!
Двери за валиде захлопнулись так сильно, что проснулся дремавший до того в углу восьмидесятилетний барынский бей, он оглядел вытянувшиеся лица мужчин подслеповатыми глазами и громко спросил:
– Мы снова собираемся воевать?!
Нурсолтан удалилась в своё имение и полностью отошла от государственных дел. Писала она лишь мужу, и всё чаще в письме звучала просьба о желании в последний раз посетить Мекку: «…Жизненный путь мой клонится к закату, вижу перед собой лица давно ушедших в иной мир людей. Хочу припасть к священному камню Каабы и молить о спасении сыновей моих». Писала крымская валиде и великому князю Московскому, грела умирающую душу последней надеждой: «Я, пока жив мой дорогой муж Менгли, дала обет ещё раз сходить в Мекку. Раньше меня сопровождал в святые места брат Хусаин, но ныне его нет в живых. Отпустил бы ты, князь, моего сына Абдул-Латыфа со мной. Если позволишь, князь, то пусть осыплет тебя Аллах своею благостью».
Шли в Москву письма с такими же просьбами и от турецкого султана, и от крымского хана, но Василий III был непреклонен, и свободу Абдул-Латыфу не давал.
Сколько их было месяцев ожидания и неизвестности. Хан Менгли звал Нурсолтан в Бахчисарай, но она не ехала к нему. Валиде не могла найти в себе силы видеть свиту и весь крымский двор. Лишь однажды, проснувшись на рассвете, она почувствовала, как отчаянно Менгли призывает её. Она поспешила подняться с ложа и приказала запрягать повозку. Омовение, утренняя молитва и торопливый отъезд: всё это происходило как во сне,
