Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
На крымский трон уверенной ногой взошёл новый хан – Мухаммад-Гирей. Москва с той поры должна была забыть о мире с Крымом. Набеги на южные города русского государства длились весь год. Горели города и сёла, московитов тысячами уводили в плен. В начале 1516 года великому князю Василию III пришло полное угроз письмо от крымского хана Мухаммада. Хан требовал освобождения Абдул-Латыфа и облегчения его участи. И московский государь впервые испугался. В том же году Абдул-Латыф покинул темницу и отправился на проживание в Каширу. Оттуда он писал матери длинные письма и получал такие же длинные, полные любви ответы от Нурсолтан.
Крымская валиде вернулась в Бахчисарай, но здоровье её сильно пошатнулось, и она всё реже обращалась к государственным делам. Свой почётный пост в гареме она передала старшей жене Мухаммада – Нурум. Одно давало ей силы жить и забывать о повседневных горестях: общение с Джан-Джирау. Степной поэт однажды принёс своей покровительнице несколько стареньких курасс[293].
– Взгляните, моя госпожа, здесь то, о чём пела моя душа многие годы. В этих курассах песни о великом Идегее.
Нурсолтан затрепетала, приняла потрёпанные в долгих странствиях и дорогах листы. Строки были писаны порой небрежно, местами перечёркнуты. Кое-где замараны пеплом костров, зеленью травы. Казалось, листы эти хранили на себе следы всех тех мест, где поэт, примостившись, писал торопливые строки, которые приходили на ум.
– Это я писал под Самаркандом, – говорил Джан-Джирау, он с любовью разглядывал прожжённую курассу. – Искра от костра едва не погубила мой труд. А это пришло ко мне в старом караван-сарае под Бухарой. Это в Ургенче…
Он бережно разглаживал помятую бумагу, вчитывался в строки, уносился мыслями далёко, в то время, о котором гласили эти строки:
Идегей был мужем таким:
Тем, кто был его старше на год,
Говорил: «Всему свой черёд,
Мы восстанем, как время придёт».
Тем же, кто был младше на год,
«Не торопитесь, – говорил, –
Накопите побольше сил…
Ноги сами понесли госпожу к заветным шкатулкам, которые хранили свитки ещё казанских времён, и те, что удавалось написать здесь, в Крыму. Разворачивала свитки со своими песнями об Идегее, прикладывала к курассам Джан-Джирау. Они читали их вслух, вдвоём. Он свои песни, а она свои. Но песни эти сливались в одну, словно писала их одна душа!
Она поручила Джан-Джирау докончить дастан, и он писал дни и ночи напролёт. Порой, измученная бессонницей, она выходила в сад и видела слабый свет в оконце поэта. Нурсолтан шла к нему, и Джан-Джирау читал ей новые строки, рождённые под его калямом. Ах, если бы она могла жить только этими мгновениями!
Но её, как и прежде, беспокоили дети. Гаухаршад жила в Казанском ханстве своей, обособленной жизнью. Хан Мухаммад-Эмин всё чаще жаловался на болезни. Печалило Нурсолтан и то, что старший сын не имел наследника, не было детей и у Абдул-Латыфа. Она беседовала об этом с повелителем Мухаммад-Гиреем, памятуя о желании покойного Менгли иметь на троне казанском в случае угасания династии Улу-Мухаммада одного из своих сыновей. С этой целью он посылал когда-то сопровождать Нурсолтан в её путешествии крымского солтана Сахиб-Гирея. Подтянутый, почтительный и умный солтан Сахиб приглянулся казанским вельможам, и о его возможном воцарении на казанском престоле поговаривали и простые мурзы, и знатные карачи.
Казанский хан Мухаммад-Эмин чувствовал приближение смерти. И писал он великому князю Московскому: «Как не станет меня, пошли в Казань ханом брата моего Абдул-Латыфа. Ты простил ему вину его, и за то он не нарушит мира. Об этом же буду просить я крымского хана, ныне здравствующего Мухаммад-Гирея…» О том же просили Василия III казанские послы, которые привезли в Москву в придачу к письму своего хана богатые дары. Великий князь принял дары и обещал подумать. А на следующий день в Каширу, где проживал Абдул-Латыф, был отправлен воевода Фёдор Кобяк с тайным поручением от государя.
Глава 15
Бывший казанский хан Абдул-Латыф проживал в Кашире спокойной, провинциальной жизнью. За пятнадцать лет насильственного заточения в пределах московского государства он уже свыкся с мыслью, что никогда не увидит дорогих его сердцу мусульманских мест. Московский митрополит испытывал его душу, наезжал время от времени в Каширу и принуждал Абдул-Латыфа перейти в христианскую веру. В пример приводил крещённого именем Петра Ибрагимовича Худай-Кула, который в почестях проживал в Москве. Супруга Петра-Худай-Кула – сестра великого князя Василия – Евдокия скончалась от мора, приключившегося в столице три года назад. От брака с ней бывший казанский солтан имел двух дочерей[294]. При московском дворе он был любим и пользовался немалыми привилегиями. И Абдул-Латыфу обещалась райская жизнь в Москве, но качал головой свергнутый хан. И, может, силы отказаться от соблазна придавали ему письма матери, которые перечитывал он по многу раз, и укреплялся в вере своей. «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад посланник его», – твердил Абдул-Латыф, как клятву, каждый раз, когда на крыльце его дома появлялся митрополит в чёрной рясе своей.
В этот холодный, но необычайно солнечный день Абдул-Латыф был счастлив как никогда. Из Москвы дошли до него слухи о хлопотах старшего брата Мухаммад-Эмина и об обещании великого князя Василия III подумать о его судьбе. Может оттого Абдул-Латыф сразу согласился развлечься охотой, какую предложили ему. Отправились на рассвете небольшой свитой, в какую затесался и недавно прибывший в Каширу московский воевода – молодой удалец, сразу понравившийся Абдул-Латыфу весёлым нравом своим. До озера, которое густо заросло камышом, ехали, смеясь и перешучиваясь. На жёстких рукавицах кречетников замерли гордые птицы, прикрытые крошечными шапочками. У озера разъехались в разные стороны, затаились в камышах. Последняя стая диких уток из тех, что останавливались на этих озёрах для отдыха и кормёжки, копошилась на мелководье, выискивали корм перед дальней дорогой. Абдул-Латыф поглядывал на уток, плавают глупые и не знают, что вскоре настигнет их смерть бесславная. Снял с плеча свой саадак, проверил, туго ли натянута тетива, передвинул поближе колчан, ожидал, когда охотники пугнут уток. Кто-то неосторожный бултыхнулся в воду. Утки мгновенно забили крыльями по воде, селезни тревожно закрякали,
