Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Молодая женщина не должна оставаться одна, если рядом с ней есть мужчина. Так велось от предков наших, вдову брал в жёны брат покойного. Так сделаешь и ты, мой сын. Её дети нуждаются в отце.
Он боялся признаться матери, что ни разу не был с женщиной, и эта ущербность ранила его сильнее самой нестерпимой боли. Худай-Кул избегал брачной церемонии, сколько мог. А когда тянуть далее не позволила Фатима-ханум, солтан сбежал в христианский монастырь и укрылся за его толстыми стенами. Даже обиталище служителей чуждой веры не пугало его так, как обязанности, какие налагал на него брак. Послушники монастыря были с ним ласковы и терпеливы. Не скоро, но признался он им в своих страхах, а они поведали ему, что и сами укрылись от греховных соблазнов мирской жизни в этой обители и служат здесь во славу Господа Бога. Игумен рассказывал о христианском учении, и вскоре Худай-Кул, глядя на расписанные светлыми ликами иконы, стал различать среди них Иисуса, Мать Богородицу и прочих святых. Чужое учение не пугало его, а успокаивало душу. И мысленно Худай-Кул готовился принять христианство, а следом и постриг. Он прожил в монастыре около года, часто видел из окна своей кельи сгорбленную фигуру старой матери, которую поддерживала Мавлиха. Они подолгу стояли под стенами монастыря, но так и не отваживались подойти к воротам. А однажды Мавлиха пришла к монастырской калитке одна, она долго стучала по гулкому дубовому дереву, плакала и выкрикивала вперемешку татарские и русские слова. Так он узнал, что умерла его мать.
Худай-Кул долго лежал на сыром земляном холмике, не в силах встать и пойти в маленький домишко, где они все вместе прожили несколько лет. Теперь в этом пристанище ютилась Мавлиха с сыновьями. И вспоминались ему строгие слова матери: «Женщина не должна оставаться одна…» Когда солнце клонилось к закату, Худай-Кул переступил порог дома. Мавлиха сидела в полной неподвижности на кожаном сундуке около спавших детей, но увидела его и поднялась навстречу. Подвела его к зажжённой у печи лучине, намочив полотенце, отёрла лицо, испачканное в земле. Движения женщины были так ласковы и так напомнили ему мать, что он упал на колени и уткнулся в подол обветшалого кулмэка женщины. Он плакал и не стыдился своих слёз. Мавлиха гладила его по голове, как маленького, и тихо приговаривала:
– Вот и остались мы одни, господин, ушёл мой муж, ушла ваша мать. И вашего старшего брата – хана Ильгама давно нет в живых. Остались мы одни, мой повелитель.
Он давно уже не слышал татарской речи, но теперь эти слова вплывали в его сознание, словно челн, качающийся на спокойной воде. И слышалась ему далёкая песня нянек и звуки гуляний на Ханском лугу под Казанью, и вспомнился призыв муэдзина, доносившийся с минарета мечети. И нёсся этот призыв на многие и многие дни пути и простирался над засыпающим русским городком Карголомом, слышимый только им. Худай-Кул поднялся с колен и ощутил на своей шее горячие женские руки и губы, такие близкие, шепчущие с жаркой страстью: «Господин мой, повелитель мой…»
Худай-Кул проснулся утром и первым делом подумал, что всё произошедшее между ним и Мавлихой этой ночью следовало освятить брачной церемонией. Но в Карголоме были только христианские священники, и иного брака они получить не могли. Мавлиха долго отпиралась, но спустя месяц смирилась с решением своего господина, согласилась переменить веру. В один из летних дней казанский солтан Худай-Кул был отправлен в Москву и там крещён с именем Петра Ибрагимовича. С ним по приказу Ивана III в Москве крестили и малолетних сыновей Мелик-Тагира. Мавлиха долго ждала, когда из Москвы вернётся не венчанный супруг и сыновья. Но ожидание её окончилось крахом, когда карголомский воевода поведал, как славно погулял на свадьбе царевича Петра Ибрагимовича, которого прозывали ранее Худай-Кулом. Иван III не поскупился, за перемену веры царевича наградил его собственной дочерью Евдокией.
– И ваши сыночки остались в Москве, – рассказывал воевода. – Будут расти под крылом государя нашего.
Женщина вскрикнула страшно, уткнулась в покрывало. Слёз не было, только тяжёлый ком в груди и желание молиться, кричать о своём несчастье. Но не знала Мавлиха, кого ей нынче молить, у кого просить помощи и кого проклинать.
Глава 12
А столица Крымского ханства в начале нового века едва помещалась в пределах Салачика. И хан Менгли решился исполнить свою давнюю мечту, перенести столицу в Бахчисарай. Этот город вырос с необыкновенной быстротой. Там, где недавно стоял только ханский дворец, утопающий в садах, выросли мечети и дюрбе, бани и богатые дворцы вельмож ханства, возникли ремесленные слободы, многолюдные базары, караван-сараи. Территорию дворца от основного города отделяла мелководная речка Чурюк-су, обложенная по берегам тёсаным камнем. Хан Менгли-Гирей последнее десятилетие пестовал и растил полюбившийся ему город. Он совещался с зодчими и художниками, камнетёсами и резчиками по дереву, садовниками и плотниками. Вскоре и сам дворец дополнился новыми павильонами, фонтанными дворами. Здесь, в особой тенистой атмосфере, которую наполняли живительные брызги воды, вдали от сутолоки городских, наполненных ярким солнцем улиц, находились маленькие оазисы, воплощавшие в себе поэзию камня и воды, тенистых деревьев и неброских цветов. Таким же оазисом, отрешённым от внешнего мира, от суеты людской, высилось здание первого в городе медресе, которому повелитель придавал особое значение. Крымское население менялось по этническому составу. Четверть века назад при торжественном въезде в Салачик Нурсолтан видела, как мало в крымской столице истинно татарских
