Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Крымское ханство стало полновластным хозяином всего Северного Причерноморья. Эти богатые земли требовали особого присмотра, поселения на них людей, верных ханскому семейству. В один из первых вечеров, когда хан Менгли-Гирей вернулся из победного похода в Салачик, он заговорил об этом с Нурсолтан. Крымская валиде выслушала все сомнения и опасения мужа и улыбнулась ему:
– Мы можем поселить на новых землях улус моего брата – мурзабека Тевекеля. И вы, мой господин, всегда сможете иметь под рукой до пятнадцати тысяч храбрых воинов.
– Мангыты Тевекеля очень помогли мне в последней битве, – задумавшись, не сразу отозвался крымский хан. – Иметь под своей рукой таких воинов не откажется ни один государь. Но мангыты свободолюбивы и не терпят узды, захотят ли они покинуть земли своего улуса и перебраться на новые кочевья?
– Они не откажутся, великий хан. – Нурсолтан опустилась на колени перед сидящим мужем, взяла в ладони его большие крепкие руки. – Кто откажется, повелитель, стать под начало такого сильного и умного предводителя, как вы. Если позволите, я сама поговорю со старшим братом.
– Не смею тебе отказать, моя мудрая валиде, – улыбнулся в ответ Менгли-Гирей.
На разговор с мурзабеком Тевекелем крымская госпожа пригласила и мурзу Хусаина. Великий ага устроился поудобнее на расшитых золотыми нитями подушках, следил, как хлопочет сестра, угощая Тевекеля понравившимися ему турецкими сладостями. Он перепробовал всё, начиная от пахлавы, кадаифа[286], маленького печенья из масляного теста, и закончил лукумом[287] и халвой. Затем выпил не одну чашечку шербета.
Хусаин невольно улыбнулся. Старший брат напоминал большого ребёнка, который только что узнал, что в мире, кроме простой еды кочевника, существует огромный и разнообразный выбор самых изысканных кушаний. Мурзабек Тевекель возглавил улус отца после кончины старшего брата Шагибека, он был всего тремя годами старше Хусаина. Но во многом Хусаин чувствовал своё превосходство над братом. Тевекель всю жизнь прожил за спиной Шагибека, будучи его неслышной и незаметной тенью. Когда же Шагибек не вернулся из очередного разбойного нападения, Тевекелю досталась власть над большим улусом, и он растерялся. Жизнь не научила его властвовать и командовать, она заставляла его выживать рядом с жестоким и беспощадным братом. Из всех сыновей мурзабека Тимера только он один, единоутробный брат Шагибека, остался в улусе рядом с новым повелителем. Все остальные рассеялись по великой степи, спасали свои жизни. Хусаин уехал в Казань, кто-то умчался в Хаджитархан, кто-то в литовские земли, а кто и вовсе сгинул без следа. Теперь, по прошествии стольких лет, Тевекель был рад вновь обрести брата и сестру, почувствовать биение родной крови рядом со своим сердцем. И может поэтому разговор Нурсолтан, затеянный издалека, и её предложение перебраться всему улусу отца на причерноморские земли нашли отклик в его душе.
– Там богатые пастбища, – говорила крымская валиде. – Трава почти круглый год. На этих землях легко растить просо и ячмень. Твои люди никогда не будут знать нужды.
– А если найдутся отважные джигиты, которым не терпится сидеть на месте, для того и земли литовцев совсем недалеко, – вмешался в разговор Хусаин. Он отставил в сторону чашечку с шербетом, улыбнулся брату: – Те места богаты знатной добычей. А какие у них женщины! Рядом с вашими землями Тана – город, где вы сможете нажиться, сбыть пленных на невольничьем рынке.
– И мы сможем часто видеться, – наконец промолвил мурзабек Тевекель. Он не спускал с брата и сестры сияющих глаз. Его смуглое, выдубленное степным солнцем и ветрами лицо расплывалось в улыбке. – Сообщите хану Менгли-Гирею, отныне мой улус в его распоряжении.
К зиме этого же года улус мурзабека Тевекеля перекочевал на земли Северного Причерноморья.
Глава 11
Для Москвы начало 1503 года ознаменовалось рядом крупных побед. Удалось отбить у Литвы города Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, Гомель, Брянск и многие другие земли. Русь опять звонила в колокола и праздновала блистательную победу и присоединение православных городов. Иван III провожал со двора литовских послов, подписавших мирный договор от имени великого князя Александра. Послы уезжали понурыми, так и не смогли они добиться возвращения захваченных Русью земель. Московский государь не желал поступаться ничем. Он чувствовал приближение своей кончины, думал о наследстве, какое оставит детям. Двумя годами ранее Иван III переиначил своё решение и всё же переменил наследника великого княжества Московского. Софья Фоминишна хитрой лестью и тонкими интригами добилась ссылки княжича Димитрия и его матери Елены Молдавской, а свой трон государь Московский ныне оставлял сыну старшему – Василию. Иван III женил наследника на княжне Соломонии из древнего и богатого рода Сабуровых. Великая княгиня Софья как устроила судьбу своего первенца, так и потеряла смысл жизни, то, ради чего жила долгие годы. Она сникла, постарела, болезни, до сих пор сдерживаемые силой несгибаемого духа, проснулись в ней. К лету 1503 года великий князь овдовел. К глубокому горю прибавились и неприятности с Крымом. До хана Менгли-Гирея дошли слухи о его пасынке Абдул-Латыфе. По приказу государя бывшего казанского хана держали в заточении. В июле в Москву прибыло письмо-ультиматум, в котором хан Менгли требовал немедленного освобождения Абдул-Латыфа. «Иначе, – грозил крымский владыка, – послам твоим ко мне не ездить, и клятве моей конец». Валиде Нурсолтан просила о том же, только помнила она о своей долгой дружбе с правителями Руси, потому письма её были куда мягче и жалостливее. Материнское сердце исходило печалью и болью, билось в её посланиях, молило о прощении младшего сына. Ответа от московского государя не было больше года, наконец, великий князь Иван III прислал письмо, в котором сообщал об освобождении Абдул-Латыфа и переезде его в Москву. Для Абдул-Латыфа это означало ту же тюрьму, только в каменной палате Кремля, где он содержался под особым надзором.
В эти же дни в Карголоме хоронили бывшую казанскую ханум Фатиму. О законах и обычаях мусульманского погребения в этом городке знали немного, а покойная до последнего момента так и не поддалась на уговоры игумена Белозерского монастыря и не пожелала перейти в христианскую веру. До места последнего приюта бывшую казанскую госпожу сопровождал её любимец – младший сын Худай-Кул. Из испуганного подростка, которого когда-то московские воеводы вывезли из Казани, солтан Худай-Кул за годы ссылки превратился в тридцатилетнего мужчину. Он был молчалив, задумчив и глядел на мир маленького христианского городка глазами философа, отрешившегося от всего мира. Бывшая казанская госпожа была погребена за оградой кладбища, там же, где несколько лет назад упокоился
