Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Государь Иван за многие годы своего правления собрал воедино удельные княжества и вольные города. Учредил и новый свод законов, названный Судебником. Тогда же был совершён серьёзный шаг к превращению русских крестьян в крепостных людей. В Судебнике говорилось о запрещении крестьянам покидать своих господ кроме Юрьева дня. Русь вольная превращалась в Русь крепостную и наделяла владетельных и властвующих хозяев новыми правами.
Иван III старел, но всё более наполнялся важностью и величием, каковое он заслужил, ведь в его правление свершилось то, что недоступно было его отцу и дедам. Державная Русь раскинула ныне свои территории и там, где не мечтали быть его деды. Ныне Русь не опасалась исконных врагов – кочевников из Орды. Границы русских земель надёжно ограждались касимовскими татарами и союзным Казанским ханством. Оттого и думал ныне Иван III только о Польше и Литве и о тех землях, которыми владели католические княжества. Мечтою пока оставалось присоединение к Московской Руси Пскова, Смоленского княжества и княжества Рязанского. Манили православные вотчины, находившиеся под пятой Литвы. А великий князь Литовский Александр был зол на державного тестя за отнятые земли. Недовольство супруга испытывала на себе дочь Ивана – великая княгиня Литовская Елена. Православная вера княгини стояла как кость в горле у правителя-католика. И надеялся он на скорую смерть московского князя и на переход княгини Елены в католическую веру.
За государственными заботами, беспокойством за дочь великий князь Московский и не ведал о том, что творится в собственных палатах. Об измене великой княгини Софьи государю донесли верные бояре, которые, как и двадцать пять лет, назад по-прежнему не любили византийскую царевну. Представили и доказательства. Разгневанный Иван III повелел сослать великую княгиню в Троицкий Сергиев монастырь и взять старшего сына Василия под стражу. В те дни полетели с плеч головы сторонников заговора.
Софья Фоминишна находилась в монастыре уже вторую неделю. От бездействия пыталась занять свои руки каким-либо делом. Взялась вышивать шёлковую пелену, но золотая нить путалась в пальцах, и игла колола пальцы, а великая княгиня продолжала упорно трудиться над скользким шёлком. Мысли были далеки отсюда, от пресной монастырской жизни. Думала о Москве, о супруге своём, который упорно не желал прощать её с сыном, хоть и писала она Ивану письма то ласковые и просительные, то гневные и осуждающие. Пальцы всё мелькали над пяльцами, и сама не заметила, как вышила на пелене подпись «царевна царьградская»[276]. Разогнула затёкшую спину, почудилось или на самом деле в монастырском дворе раздался стук копыт. Софья, словно и не было за спиной груза лет, бросилась проворно к оконцу малому, подула на морозное кружево и разглядела сквозь растаявший кружок всадников в богатых шубах и высоких, горлатных[277] шапках. Приехавших мирян встречал сам игумен монастыря – преподобный отец Киприан. Софья отчётливо видела строгое, аскетическое лицо Киприана под монашеским клобуком[278]. Старец долго расспрашивал пришельцев, прежде чем отступить от низких дверей и сделать рукой приглашающий жест. Софья Фоминишна поспешно поправила одежды, накинула на голову большой платок. Чуяла сердцем: гости прибыли к ней, а всё же вздрогнула, когда раздался стук в дверь её кельи. Дверь открылась, и Софья Фоминишна радостно улыбнулась вошедшему боярину. То был знатный грек, который прибыл когда-то в Москву по её приглашению, Феодор Ласкир. После коротких расспросов о дороге и о здоровье усадила на скамью, против себя, не сводила напряжённых глаз, а глаза молили: «говори!» Боярин Феодор вздохнул, оглядел скромную монашескую келью и промолвил певучим голосом:
– Нелегко было, царевна, пробиться к вам, чтобы привезти утешительные вести. Сам митрополит московский намерен просить государя Ивана о вашем прощении.
Софья Фоминишна вздохнула с облегчением:
– Устала я от жизни бездеятельной. И за сына опасаюсь, как он там, смирил ли и к нему свой гнев великий князь?
– Княжич Василий ныне от стражи свободен, но к сердцу государя пока не допущен. – Боярин вздохнул. – Есть и плохая весть для вас, царевна. Государь не желает менять решения о назначении своим преемником внука Дмитрия. Но на этот раз решимость свою хочет подтвердить торжественным церковным венчанием избранника на великое княжение.
Софья Фоминишна вздрогнула, полное, белое лицо её побагровело. Она сжала кулаки от бессилия, ничего не могла она ныне сделать, не в её власти было отменить решение супруга.
А в Успенском соборе Москвы в этот день великий князь-дед возложил на великого княжича-внука шапку, венец и бармы[279]. В торжественную эту минуту Иван III оборотился к митрополиту московскому и сказал:
– Владыка! Божиим изволением от наших прародителей отцы наши, великие князья, сыновьям своим старшим давали княжение. Я сына своего первого Ивана благословил на княжество, но господь забрал у меня сына. Теперь я благословляю сына его первого Димитрия при себе и после себя великим княжением Московским и Владимирским, и Новгородским. И ты его, отец, на великое княжение благослови!
Глава 9
В 1500 году обоюдное недовольство князя Литовского Александра и правителя Руси Ивана III вылилось в войну. Поводом послужил очередной всплеск перехода служилых русских князей из Литвы на Русь. Государи двух великих держав направили на битву войска. Сражение произошло у реки Ведроши, где литовцы были разбиты русскими полками, а прославленный храбрый гетман Константин Острожский взят в плен. Для великого князя Александра настали чёрные дни, московский воевода со своими полками беспрепятственно захватывал земли по рекам Десне и Сожу, добрались и до верховьев Днепра и Западной Двины. Города Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, Брянск и Гомель склоняли головы перед православным войском. Александру всегда нелегко было управлять этими землями, правящие князья, да и само население отказывалось перейти в католичество. Теперь же литовский правитель осознал всю тяжесть потери. Земли, которые перешли под крыло православной церкви, вернуть непросто, вероятнее всего невозможно. В те дни в отчаянии великий князь Александр обратился за помощью к папе римскому и своему старшему брату – венгерскому королю Владиславу.
Вскоре от папы и короля Владислава в Москву прибыл посол, главной миссией которого было стать посредником между враждующими сторонами. Посла принимали с размахом, удивляли роскошью церемоний. Московский двор ныне преуспел не только в вопросах дипломатии, но и во внешнем блеске. Прощённая государем супруга неустанно превозносила государя, теперь сладкоречивая княгиня именовала великого князя Московского не иначе как «Иоанн, Божьей милостью государь Всея Руси». И на печати государя Московского появился новый герб, пришедший из
