Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– И ты её дочь? – с внезапным презрением произнёс он. – Поистине, для того чтобы родиться с лицом плебейки ты могла выбрать другое лоно.
Солтан оттолкнул ханике от себя, отпер дверь и шагнул на дорожку.
– Мухаммад, – ей показалось, что она закричала, но это был только слабый хрип, вырвавшийся из горла.
Светильник беседки закружился перед глазами Гаухаршад, превратился в тусклое пятно, и девушка медленно сползла на пол.
Валиде Нурсолтан въезжала в Салачик тёплым летним вечером. Осталось позади долгое путешествие в Мекку, а оттуда в Египет, где крымская повелительница прожила два месяца. Теперь госпожа Нурсолтан по праву называлась «хаджи», и святость мест, которые она посетила, снизошла на неё. Она, как никогда, была в мире с самой собой, и это чувство не покидало Нурсолтан до того момента, пока её не встретили встревоженные лица во дворце. Её младшая дочь Гаухаршад заболела. Девушка никого не желала узнавать, и кроме Жиханары в комнате больной не рисковал показываться ни один человек. Все, даже гаремные целительницы вызывали бурную истерику у ханике.
Вызванная валиде старшая нянька вошла в кабинет госпожи, тяжело ступая грузными ногами. Нурсолтан никогда не нравилась Жиханара, и сейчас она внутренне содрогнулась при виде её мрачного лица. Нянька ханике с нескрываемой неприязнью глядела на свою госпожу:
– Что случилось с Гаухаршад? – строго спросила она служанку.
– Никто ничего не знает, валиде, – опуская взгляд, проговорила Жиханара. – Её нашёл ханский садовник рано утром в одной из беседок сада. Она кричала, плакала и прогоняла всех от себя. Так длится уже целую неделю.
– Ступай. Доложи дочери, что я сейчас навещу её.
– Доложу, но не стоит этого делать, валиде, – проворчала Жиханара.
– Я всегда ценила твою преданность ханике, но не забывай, что я – мать Гаухаршад и мне лучше знать, что нужно моей дочери. Иди и доложи. Приду за тобой следом, а после ты пригласишь табиба.
– Девочке не нужен табиб. – Жиханара всё ещё топталась у дверей. – Ей больше поможет пост и молитва.
– Почему так говоришь, Жиханара? Ты знаешь куда больше, чем рассказала мне? – Нурсолтан строго взглянула в раскосые глаза няньки.
Некогда яркие и блестящие глаза Жиханары к старости превратились в узкие щеёлки, зажатые пухлыми веками, но даже эти узкие щёлки буравили крымскую валиде насквозь. Нурсолтан никогда не била своих слуг, но сейчас ей пришлось подавить в себе дикое желание отхлестать дерзкую няньку по обвислым щекам. Как она смеет так смотреть на неё, как смеет непочтительно разговаривать со своей госпожой?!
– Говори, что ещё знаешь, пока я не приказала тебя выпороть! – выпалила Нурсолтан.
– Могу и рассказать. – Жиханара выпрямилась под грозным взглядом госпожи. – Девочка страдает от неразделённой любви. Она всё время бредит именем какого-то мужчины, но говорит очень невнятно. Опасаюсь, что в беседку она уходила на тайное свидание. О, помоги нам, Всевышний, но страшно представить, что там с ней произошло!
Нурсолтан отшатнулась от няньки, закусила губу. Всё оказалось гораздо страшней, чем она представляла. Над её девочкой могли надругаться или она отдалась кому-то по своей воле. Последствия такого ужасного позора крымская валиде не могла и представить. Уже не сдерживаясь, она с силой хлестнула по лицу Жиханары:
– Где же ты была, негодная? Как ты могла оставить девочку без присмотра?!
Она оттолкнула прочь няньку и бросилась в покои дочери.
Гаухаршад лежала на ложе. Она отвернула лицо к стене, и даже когда распахнулась дверь, не шелохнулась, лишь промолвила сиплым от недавних рыданий голосом:
– Жиханара, дай мне пить.
Нурсолтан плеснула в пиалу прохладного шербета и поднесла к губам дочери. Та, не поднимая заплаканных глаз, отпила глоток-другой и вдруг замерла. До её обаяния донёсся аромат духов матери. Гаухаршад вскинула глаза на женщину, которая склонилась над ней. Она несколько секунд безмолвно разглядывала эти прекрасные синие глаза, точёные черты, которых почти не коснулся возраст. Судьба уготовила для этой женщины вечную любовь мужчин, они поклонялись её восхитительной оболочке, и ни один не отшатнулся, не назвал её красоту плебейской. Теперь она видела ясно, какое лицо хотел увидеть перед собой солтан Мухаммад, и боль утраты и ненависти к матери пронзила Гаухаршад с новой силой. Она дико закричала, заставив мать отшатнуться от неё. Крик вскоре перешёл на визг, ханике металась по кровати, отталкивала от себя руки валиде.
– Ненавижу! – выкрикивала она. – Он любит тебя, потому и отверг мою любовь! Ты! Во всём виновата ты! Уходи, не хочу видеть твоего лица… ненавижу тебя!
Глава 8
Ханике Гаухаршад уезжала в Казань. Прошло полтора года после печального происшествия, когда-то случившегося с дочерью Нурсолтан. Крымской валиде так и не суждено было узнать, какая беда случилась с Гаухаршад. Трещина всегда существовала в отношениях матери и дочери, но в тот день она превратилась в непреодолимую пропасть. Ханике просила только об одном: отправить её в Казань. Но на далёких берегах Итиля случился переворот. Хан Мухаммад-Эмин потерял свой трон, и в столице ханства теперь правил хан Мамук из рода Шейбанидов. Лишь одно успокаивало крымскую валиде: правление сибирского хана было некрепко, им были недовольны все, и следовало ожидать его скорого изгнания. Так вскоре и случилось. Как только хан Мамук был изгнан из Казани, на трон взошёл второй сын Нурсолтан – Абдул-Латыф[275]. Тогда же был решён вопрос с отъездом Гаухаршад. Впервые крымская валиде увидела оживление на лице дочери. Ханике с лёгким сердцем, не оглядываясь, покидала землю, на которой прожила всю свою небольшую пока жизнь. Ненавистный Крым был позади, а вместе с ним в прошлую жизнь уходила мать, которой Гаухаршад отчаянно завидовала, а оттого ненавидела ещё больше. И в Крыму оставалась её первая любовь, незаживающая рана в сердце. «Никогда больше не полюблю ни одного мужчину, – твердила ханике. – Я никогда не выйду замуж, и ни один мужчина не будет властвовать надо мной!»
А в Москве, в самом её сердце – в великокняжеских палатах – зрел заговор. Царевна Софья так и не сумела ласками да уговорами добиться назначения
