Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Ханбикеч устроилась в бассейне, видом своим напоминавшим полураскрытый цветок. В прозрачных струях воды на чёрном мраморе тело молодой женщины казалось изваянной из белого камня статуей. Ильгам шагнул в бассейн, погрузил в душистую воду своё крепкое тело. Вода, принимая его, выплеснулась волной на ступеньки. Ханбикеч улыбнулась мужу. В душе молодая женщина торжествовала, праздновала победу над заносчивой Урбет-ханум. Она представила, как сейчас ворочается на своём холодном ложе старшая госпожа, а повелитель, которого она так ждала, здесь, с ней, с младшей женой. Ханбикеч с восточной грацией приняла поднос с угощением из рук рабыни и поднесла его мужу:
– Сладости, мой господин, фрукты…
– Ты же знаешь, моя радость, какой сладости хочу я сейчас. – Хан попытался поймать младшую жену, но она вновь ускользнула.
Ильгам с жадностью наблюдал, как Ханбикеч поднималась из воды, томительно-медленными движениями обводила руками своё тело, стряхивала сверкавшие в свете паникадил капельки воды.
– Наше ложе ещё не готово, мой хан, – шептала она, – ваше семя ещё не созрело. Этой ночью вы ввергнете в моё лоно нашего наследника. Эту ночь вам не забыть, повелитель!
Она поднялась по ступенькам бассейна и скрылась за дверями массажного зала. Но хану Ильгаму не пришлось скучать. Невольницы уже ждали господина на мраморных ступеньках, держа в руках мягкие покрывала. Одна из них подала позолоченный кубок с напитком:
– Испейте, повелитель, он придаст вам силы десяти мужчин!
Хан улыбнулся раскосым глазам девушки, окунул губы в кисловатое, слегка терпкое питьё, осушил чашу до дна. Поглядел с нетерпением на захлопнутые двери, подумал: «Долго ли Ханбикеч желает мучить меня?»
Прислужницы тем временем достали фарфоровые коробочки и принялись втирать в кожу господина ароматические масла. По мион-сараю поплыл возбуждающий запах мускуса, облагороженный оттенками сандала и пачули. Хан запрокинул голову, прикрыв глаза, он весь был во власти едва осязаемых, неуловимых ощущений. Руки девушек скользили по его телу, чувственные запахи кружили голову. Желания сделались настолько сильными, что повелитель не удержался, оттолкнул служанок от себя. Плотно прикрытые двери, за которыми скрылась Ханбикеч, казалось, распахнулись от силы его горящего взора. Было нечто первобытное в чувстве, которое проснулось в нём. Такому же чувству оказалась подвластна и женщина. Они более не сдерживали своих желаний, никогда ещё юная супруга не отдавалась Ильгаму с такой страстью, и в сознании его мелькнула мысль: «Не из одного ли кубка испили они этой ночью хмельного любовного напитка?»
Когда они откинулись друг от друга, Ильгам поднял затуманенный взор и поражённый замер. В распахнутых дверях стояла Урбет-ханум. Он не успел ничего предпринять, как старшая жена, подобно разъярённой кошке, кинулась на Ханбикеч…
Глава 14
Празднества продолжались три дня. Сегодня молодой хан вынужден был присутствовать на состязании придворных поэтов. Повелитель чувствовал себя рыбой на раскалённой жаровне под перекрёстными взглядами своих жён и надменным взором Фатимы-ханум. Мать повелителя отмечала, как старательно прикрываются покрывалами молодые ханши, скрывая синяки и царапины. Прислужницам пришлось постараться, израсходовать не одну баночку белил на лица Урбет-ханум и Ханбикеч. Женщины напоминали двух размалёванных идолов, которые и не рады были празднику, а мечтали поскорее укрыться в своих покоях. Но первым нашёл предлог уйти хан. Эмир Кель-Ахмед пригласил повелителя полюбоваться конём, присланным в дар ногайским беклярибеком. Хан Ильгам с удовольствием покинул затянувшееся состязание острословов. Обсуждать стать и красоту буланого жеребца ему тоже вскоре наскучило. Повелитель отправился в свои покои, но у входа на женскую половину задержался. Вчерашняя прислужница, доставившая ему в бане немалое удовольствие, спешила по коридору, неся на вытянутых руках кипу белопенного постельного белья. Он поманил её пальцем, девушка торопливо оглянулась и скользнула за ханом в его кабинет. Повелитель с интересом оглядел потупившуюся невольницу. В одеждах она выглядела совсем по-иному. Пышные груди девушки прикрывал пёстро изукрашенный изю[238], расшитый серебряными монетками и яркой вышивкой. На голове поверх белого покрывала – баш-хаситэ[239], к которому крепились звенящие подвески.
– Как тебя зовут? – поинтересовался хан, скользя взглядом по раскосым глазам, единственно, что ему было знакомо в этой новой, но так привлекавшей его девушке.
– Назе[240], – еле слышно отвечала она.
– Это имя идёт тебе, – улыбнулся повелитель. Он властно притянул девушку к себе. – Ах, Назе, подари мне свою ласку, я так устал от семейных бурь…
Ильгам только успел откинуть прочь её покрывало, как открылась дверь. Девушка, как пёрышко, отлетела к стене, присела на корточки, укрыла лицо в ладонях. Вошедшая Фатима-ханум тяжёлым взглядом скользнула по невольнице:
– Прочь, негодная!
Девушка не посмела ослушаться, исчезла, словно её и не было. А хан остался с глазу на глаз с разгневанной матерью. Ильгам с ненавистью глядел на грузную женщину, которая всё ещё пыталась скрыть ушедшую красоту и молодость за обилием белил, румян и драгоценностей. Он изнемогал под игом её властного характера, неиссякаемого желания матери верховодить сыновьями. Ещё не было дня, чтобы Ильгам почувствовал себя полноправным ханом. Настоящим повелителем в его ханстве была мать. Это её речами он говорил на диване и её волю исполнял, управляя Казанской Землёй. И даже его развлечения были во власти матери: она сама выбирала ему наложниц и устанавливала дни, когда и кого следовало посылать на ложе царственного сына. Сейчас ему впервые захотелось воспротивиться деспотизму матери, и хан Ильгам вскинул голову и резко спросил:
– Что вы здесь делаете, ханум?! Ваше дело присутствовать на празднестве и вручать подарки победителям – этим сластолюбивым старцам, которые осмеливаются называть себя поэтами и к которым вы так благоволите!
– Моё дело – наставлять на путь истинный сына, который потакает своим низменным страстям и совсем не думает о ханстве, – с угрозой в голосе проговорила ханум.
– О, госпожа, но ведь это ваше дело – управлять государством, – ядовито промолвил молодой хан.
Он скинул со стола попавшийся под руку кувшин. Но Фатима-ханум даже не дрогнула под вспышкой сыновнего гнева, продолжала с каменным лицом взирать на первенца.
– Мне уже двадцать четыре года! – вскричал Ильгам. – А вы не позволяете даже рта раскрыть на заседании карачи, пока не узнаете, что я желаю сказать! Вы и эмир Кель-Ахмед правите за меня государством, а теперь требуете, чтобы я подумал о нашем ханстве!
– Вы
