Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Не то чтобы вторую госпожу подобное вовсе не беспокоило, но перед лицом угрозы для жизни Чэн Фэнтая она упрямо держалась своих взглядов: муж может пить лекарство, значит, и до выздоровления недалеко.
– Даже если так, это судьба! Будем считать, что семья Чэн в долгу у него!
Вот так Шан Сижуй и разбил свой лагерь в семье Чэн.
За весь день он мог не проронить ни слова, склонив лицо к Чэн Фэнтаю, глядел на него, словно пребывая в медитации. Никто не видел его спящим. Вторая госпожа слышала, что сумасшедшие вообще не спят, а если и закрывают глаза, то лишь тогда, когда растратят все свое безумие и готовятся умереть. Эти мысли внушали второй госпоже некоторый ужас. Но, наблюдая тайком за Шан Сижуем, она заметила, что он хоть и не спит, зато ест много, сколько тарелок ему ни принеси, ни крошки не оставит. Вторая госпожа, вышедшая из зажиточной семьи с севера, привыкла, что блюд на столе надо ставить больше, чем съедят, и потому сперва засомневалась, не нарочно ли Шан Сижуй портит еду, чтобы опозорить ее. Но, присмотревшись, убедилась, что он и правда съедает все подчистую. Вот только подобный аппетит вызывал у нее презрение: людям из высшего света не пристало уничтожать столько зерна.
Сяо Лай приносила Шан Сижую все необходимое, попутно докладывая о нынешнем положении дел в труппе «Шуйюнь». В его отсутствие там развернулась настоящая закулисная борьба, каждый день стояла ругань: дрались и за деньги, и за роли, всю труппу штормило. Выслушав Сяо Лай, Шан Сижуй отдал ей приказ:
– Пусть дерутся, если им так хочется, разбегутся, и ладно. Нет нужды передо мной отчитываться.
Так все и шло своим чередом, пока не наступила глубокая осень и Фань Лянь не перестал приходить каждый день. Чэн Мэйсинь с детьми вернулась в Фэнтай[124], где продолжила играть спектакль перед шпионами. Голова четвертой наложницы была забита заботами о барчуках с барышнями и беременной Цзян Мэнпин, и за весь день у нее не находилось и минутки, чтобы сопровождать вторую госпожу. Нельзя было винить родных за то, что они словно позабыли о Чэн Фэнтае, он лежал без сознания уже очень долго, и у каждого накопились собственные житейские хлопоты. Родные столько времени поддерживали вторую госпожу у постели больного, что уже полностью выплатили свой долг человеколюбия. И так получилось, что со второй госпожой остался один только Шан Сижуй. Тонизирующий отвар, которым поили Чэн Фэнтая, возымел действие, и капельниц с питательным раствором требовалось все меньше. Каждый день вторая госпожа ставила миску с женьшеневым отваром в изголовье кровати, Шан Сижуй брал ее, кормил Чэн Фэнтая, а потом докладывал второй госпоже, сколько глотков тот сделал на сей раз, и возвращал пустую миску в изголовье, чтобы она принесла еще лекарства. Никогда они не передавали друг другу миску из рук в руки. Вторая госпожа не испытывала неловкости, быть может, потому, что Чэн Фэнтай никогда не проявлял к ней такого внимания. Или же оттого, что Шан Сижуй выглядел слишком по-мужски. Второй госпоже он всегда казался эдаким низкосортным актером, но сейчас, глядя на его вполне заурядную наружность, она все меньше могла сопоставить Шан Сижуя с тем образом, что так прочно обосновался в ее сознании.
Все дни, проведенные в семье Чэн, Шан Сижуй вел себя сдержанно, не безобразничал и не создавал домочадцам хлопот. Когда у второй госпожи не оставалось сил по вечерам, она позволяла Шан Сижую посидеть вместе с медсестрами на ночном дежурстве, все обходилось без происшествий, и постепенно вторая госпожа успокоилась. В особенности ей запомнился день, когда в Бэйпине разразился осенний ливень, сопровождаемый раскатами грома. Пора стояла нехорошая, и состояние Чэн Фэнтая тоже ухудшилось. Глубокой ночью, в половине четвертого, когда на всех тяжелым дурманом навалился сон, и даже медсестры, сидя на стульях, задремали, Шан Сижуй вдруг неистово завопил, точно помешанный: оказалось, у Чэн Фэнтая поперек горла встал кусок мокроты и он чуть было не задохнулся. Услышав об этом, вторая госпожа тут же прибежала в спальню, но Чэн Фэнтай был уже в порядке, она ощупала его лицо, и слезы потекли из ее глаз. Доктор Фан ужасно испугался, что медсестер накажут за этот проступок, и потому поспешил успокоить вторую госпожу:
– Не принимайте случившееся всерьез, мы вовремя заметили, никаких последствий это не возымеет.
Разве после этого вторая госпожа посмела бы отойти от постели мужа? Сидя в изголовье кровати, она без конца проливала слезы. Под утро, едва забрезжил рассвет, вторая госпожа, утомившись, все же задремала, голова ее склонилась, и тут Шан Сижуй сказал:
– Идите отдыхать, а я прослежу за ним, вы уж не сомневайтесь.
Вторая госпожа распахнула глаза, опешив на мгновение, уставилась на вихры на макушке Шан Сижуя, и тут ее осенило: днями и ночами он сосредоточенно глядел на Чэн Фэнтая, точно погруженный в медитацию, на самом деле он следил за его дыханием!
Вторая госпожа медленно выдохнула, словно сбрасывая застоявшееся напряжение. Только сейчас она поняла, как сильно устала.
Глава 32
С каждым днем становилось все холоднее, Сяо Лай принесла Шан Сижую теплую одежду на осень, ни словом не обмолвившись о состоянии дел в труппе «Шуйюнь», а тот ни о чем не спросил. Сяо Лай показалось, что Шан Сижуй сильно исхудал: щеки у него впали, ушла юношеская припухлость, обнажив резкие черты, свойственные взрослому мужчине, да и характер его стал не в пример спокойнее и уравновешеннее, но, в отличие от тактичной невозмутимости Нин Цзюлана, в его спокойствии таилась некая острота и жестокость. Раньше Сяо Лай непременно прочитала бы ему длинную нотацию, уговаривая беречь себя, но теперь, видя, как он изменился, не смела сказать лишнего. Оставила вещи, постояла немного молча и ушла. Выйдя из комнаты, она увидела нескольких служанок, стоящих под окнами и с вожделением заглядывающих внутрь: посмотрят, что там в спальне, и давай толкать друг друга локтями и хихикать, прикрывая рот. Слишком много подобных девиц повидала Сяо Лай: услышав, что здесь находится знаменитый на весь мир Шан-лаобань, они за спиной у
