Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Чэн Фэнтай по-прежнему лежал без движения, женьшеневый отвар не сильно улучшил его состояние, зато душевные силы Шан Сижуя были на пределе, целыми днями он не сводил взора с Чэн Фэнтая, словно на рыбалке сидел. Видя это, вторая госпожа ничего не говорила, но однажды вечером она, накинув верхнее платье, пришла с вышивкой в руках и, подкрутив масляную лампу, сказала:
– Ты поспи немного, сегодня я его посторожу.
В разговоре с Шан Сижуем вторая госпожа никогда не обращалась к нему «Шан-лаобань» или «господин Шан» – отчасти потому, что злилась, в ее глазах он не обладал никаким положением, и самым подходящим для него было слово «ты». Шан Сижуй не принимал это близко к сердцу и со временем научился определять, какие из многочисленных распоряжений второй госпожи относятся к нему, а какие – к медсестрам и слугам. Услышав ее слова, он застыл на мгновение, затем слез с кровати и вышел.
Вторая госпожа окликнула его, боясь, как бы он не начал бродить по дому и не потревожил женщин, затем позвала слугу и велела сопроводить Шан Сижуя в комнату для гостей, чтобы тот поспал. Неожиданно слуга вернулся с донесением:
– Не знаю, что стряслось с тем господином Шаном, он забрался в сад и что-то там ищет.
Вторая госпожа тоже не могла взять в толк, какие же сокровища хранятся в саду, судя по рассказу слуги, поведение это было не слишком-то нормальным, и потому сказала:
– Присматривай за ним, если заметишь что-то неладное, сразу доложи мне.
Шан Сижуй блуждал по саду больше получаса и вернулся с перевернутой чашкой в руках, из которой доносилось стрекотание – внутри прятался осенний сверчок, с ослабевшими лапками, он и хотел бы петь во весь голосок, да не мог. Шан Сижуй вытер лицо, снова забрался на кровать, приставил чашку к уху Чэн Фэнтая и сам, прильнув к изголовью, стал с интересом прислушиваться к стрекоту.
Вторая госпожа подумала: со сверчками играет, какой же все-таки ребенок! Голос ее невольно смягчился:
– Только его не потревожь.
Шан Сижуй возразил:
– А разве не лучше, если потревожим и он проснется?
Вторая госпожа не нашлась с ответом.
Шан Сижуй до сих пор помнил, что Чэн Фэнтай хотел поймать сверчка, которого он ему задолжал. Жаль только, этот оказался негодным, отжившим свое: он лишь горько взывал, но драться уже не мог. Ну а когда Чэн Фэнтай очнется, он непременно подарит ему сверчка получше, даже позадиристее, чем Железноголовый генерал. Вот только когда Чэн Фэнтай очнется? Доктор Фан не решался говорить напрямую, но Шан Сижуй со второй госпожой все понимали без слов: чем дольше Чэн Фэнтай пребывает в бессознательном состоянии, тем меньше шансов, что он вообще придет в себя.
От стрекотания у Шан Сижуя покраснели белки глаз, пальцем он постукивал по дну чашки, поддразнивая сверчка, а крупные слезы медленно подступали, готовые пролиться, как только он моргнет. Ухватив это взглядом, вторая госпожа почувствовала невыразимую горечь. Кто мог ожидать, что именно они станут товарищами по несчастью при подобных обстоятельствах!
Она отвернулась и смахнула украдкой слезу, пытаясь вопросом отвлечь внимание Шан Сижуя от своей минутной слабости:
– Когда ты сбежал при виде гроба, люди говорили, что ты с ума сошел, весь город обыскали, но ты как будто сквозь землю провалился. Куда же ты ходил?
Шан Сижуй ответил:
– Я не помню. – Он и в самом деле не помнил. – Но потом я понял, что вы все меня обманули. В тот день на вас было красное платье, если бы второй господин и правда умер, надела бы вторая госпожа красное? Вы приготовили гроб, чтобы отвести несчастье от второго господина.
Шан Сижуй проговорил это с легкой улыбкой, полной ликования, как будто после чудесного спасения. Второй госпоже тоже пришлась не по нраву злая шутка Чэн Мэйсинь, а потому обсуждать ее она не желала, так что принялась расспрашивать Шан Сижуя о делах «грушевого сада», а тот обстоятельно отвечал на все ее вопросы. Когда она поинтересовалась, есть ли у него кто из семьи, он ответил:
– Есть да нет, а на нет и суда нет.
Вторая госпожа не поняла его слов. Шан Сижуй пояснил:
– Я из ученой семьи, узнай они, что я вырос и стал актером, все равно не признали бы меня.
Тут и добавить было нечего, в их кругах пренебрежение к актерам пустило глубокие корни, а из всех кривых дорожек пойти по театральному пути считалось чуть ли не хуже, чем прослыть грабителем. Опустив голову, вторая госпожа вздохнула и продолжила вышивать на пяльцах.
Лежать без дела Шан Сижую надоело, в комнате стояла тишина, и он сам не заметил, как уснул. Проспав меньше двух часов, он резко проснулся, весь мокрый от пота, а потом еще долго приходил в себя, пытаясь стряхнуть дурман. Перед ним предстало безмятежное лицо Чэн Фэнтая, затем он перевел взгляд на вторую госпожу, которая смотрела на него в испуге:
– Страшный сон?
Шан Сижуй овладел собой и проговорил:
– А… Так, приснилось. – Он выровнял дыхание и поджал губы, не решаясь больше говорить. Вторая госпожа поняла, что сон, должно быть, приснился недобрый, и не стала расспрашивать.
И все же эти скорбные, но относительно спокойные дни продлились недолго.
Когда похолодало, у Чэн Фэнтая поднялась температура, которая перешла в жар и судороги, рана на ноге загноилась, чуть ли не обнажив кость под нарывами. Доктор Фан провел срочный консилиум с английским врачом, обсуждая, не пойти ли на крайнюю меру – ампутацию. Вторая госпожа ужасно этого не хотела:
– Отпилить ногу? Как это вообще возможно! А если и после этого ему не станет лучше, разве не получится, что он умрет с поврежденным телом[125]?!
Шан Сижуй был с ней не согласен, он сказал:
– Раз требуется пилить, так пилите, лишь бы была надежда, что он очнется! Что такого страшного в потере ноги? Я буду его обеспечивать!
Он заявил это в присутствии врачей, медсестер, слуг, родных и друзей, и у второй госпожи даже вытянулось лицо. Много дней потом она не удостаивала Шан Сижуя вниманием. Ну а он каким был, таким и остался, совершенно не ощущая на себе ее холодности. Болезнь Чэн Фэнтая вышла
