Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Её дети и прислужницы временно проживали в одном из загородных домов, принадлежащих ханскому семейству. Двухэтажное строение с нависающими балконами, с большим садом и сложенной из белого камня оградой возникло из-за поворота. Из-под колёс повозки вырвалось облако пыли, дохнуло сквозь шёлковые занавеси. Нурсолтан закашлялась и, чтобы окончательно не задохнуться под плотной сеткой, скинула чадру. От жары шёлковая материя прилипала к телу и хотелось только одного: окунуться в прохладную воду. Она подумала о бане, но в загородном доме её не было, только небольшая купальня. Повозка въехала в ворота, которые охраняли стражники, и подкатила к главному входу. Над крыльцом нависала спасительная тень раскидистых, пышно цветущих деревьев. Нурсолтан с помощью прислужницы выбралась из повозки, с наслаждением оглядела своё первое крымское пристанище. Здесь она провела последнюю ночь перед свадьбой. В этом доме посланные ханом Менгли служанки обучали её надевать чадру, к которой она никак не могла привыкнуть. Это было неудобство, с которым она должна была смириться. На Крымское ханство распространялось сильное влияние соседней Османской империи, и мусульманские законы здесь соблюдались с более строгой педантичностью, чем это было в Казани.
Маленький Абдул-Латыф кинулся к матери со всех ног. Он оживлённо лопотал, показывал ей подарки, посланные крымским ханом: и крошечную серебряную сабельку в красивых ножнах, и расшитый жемчужинами пояс. В руках аталыка маленького солтана покачивалась серебряная клетка с ярко-зелёным попугаем. Нурсолтан с удивлением узнала, что повелитель успел подумать об её детях. В душе тёплой волной разливалась благодарность за то, что Менгли принял детей хана Ибрагима. Она ласково поцеловала сына:
– Радость моя Сатыйк[199], мы ещё поговорим с тобой завтра, а пока я очень устала.
Она прошла в покои и устало опустилась в канапе, выслушивая поздравления служанок. Кивала головой, а думала о своём. Явилась Жиханара, она принесла круглолицую, темноглазую девочку.
– Гаухаршад, маленькая моя! – Нурсолтан протянула руки, но Жиханара не торопилась передавать ребёнка матери, придирчиво оправляла на девочке длинную бархатную рубашонку. Наконец, малышка оказалась на руках Нурсолтан. Гаухаршад недавно исполнилось полгода, но уже сейчас она до боли напоминала своего отца. Нурсолтан винила себя за то, что не могла избавиться от внутреннего страха, когда тёмные глаза девочки принимались внимательно разглядывать мать, словно душа Ибрагима проникала в неё взглядом ребёнка. Гаухаршад недовольно завертелась, потом заплакала, протянула руки к няньке. Жиханара с готовностью подхватила ребёнка у огорчённой матери и, ревниво оберегая любимое дитя, унесла её в другую комнату.
– Она никого не признаёт, – доложила госпоже одна из прислужниц.
– И во всём виновата Жиханара, – поддержала её пожилая нянька. – Я ещё в Казани была назначена присматривать за вашей дочерью, но ни разу не держала маленькую ханике на руках. Она привыкла только к Жиханаре и потому начинает плакать, если кто-то другой берёт её на руки!
– Могу поклясться, что Жиханара делает это специально, – торопливо вставила первая прислужница. Она испуганно покосилась на дверь, словно опасалась, что мстительная старшая нянька услышит её жалобы.
Нурсолтан нахмурилась и кивнула головой:
– Я поговорю с Жиханарой, а сейчас приготовьте купальню. На улице такая жара!
– Да, госпожа, здесь лето гораздо длиннее и жарче, об этом нам рассказывали местные служанки.
Женщины всё говорили и говорили, но их слова текли мимо её слуха. Нурсолтан всё ещё смотрела на дверь, в которую Жиханара унесла её маленькую дочь. «О Всемогущий Аллах, возможно ли это? Могла ли душа отца вместиться в крошечную девочку?» И словно могильным холодом повеяло на женщину, когда она явственно ощутила прикосновения жёстких пальцев Ибрагима на своём горле. Нурсолтан вспомнились муки долгих родов, которые чуть не убили её. «Возможно ли это, о Аллах! Возможно ли?»
Она поднялась с канапе и ещё нашла в себе силы спросить:
– Не было ли известий из Москвы, от солтана Мухаммад-Эмина?
Аталык Абдул-Латыфа покачал головой:
– Госпожа напрасно беспокоится, прошло так мало времени с тех пор, как мы в Крыму.
Она качнула головой:
– Верно.
Нурсолтан шла по коридору к купальне в сопровождении прислужниц и вспоминала старшего сына. Правильно ли поступила, когда по просьбе великого князя Московского отправила Мухаммад-Эмина в Москву? Иван III обещал дать её сыну удел на Руси и со временем помочь добиться казанского трона. Она не успела поговорить об этом с Менгли и сейчас испытала укор совести. Нурсолтан совсем забыла о детях, а ведь на пути в Крымское ханство думала о том, что первый разговор с любимым будет о сыне. Крымский посол, который прибыл за ней в Казань, убеждал её в правильности решения:
– Князь урусов – союзник нашего хана, они заключили договор о дружбе. У них общий враг, госпожа! Князь Иван не посмеет нанести вред вашему сыну, ни к чему тревожиться.
И всё же она хотела услышать эти слова от самого Менгли-Гирея.
Уже окунаясь в прохладу большого чана, она поймала себя на ускользающей мысли: «Это будет первое, о чём я спрошу Менгли, как только увижу его. Отныне я не позволю себе забыть о детях, даже ради самой большой любви своей!»
Глава 11
В далёком Сарае хан Ахмат переживал не лучшие времена. Капризный ветер судьбы, который благоволил ему в последние годы, переменился. Султан Мехмед утвердил на крымском троне самого ненавистного из отпрысков рода Гиреев – хана Менгли. Удар по самолюбию правителя Большой Орды был так силён, что только немедленное подтверждение его несокрушимого господства над прочими вассалами могло успокоить стареющего хана. В очередной раз ордынские баскаки отправились в дальний путь на Московскую Русь требовать уплаты дани.
Только на этот раз их ждал иной приём. Великий князь Московский не встречал послов с поклонами и кубком пенящегося напитка в руках. При въезде в Москву окружили татар молчаливые воины, а воевода Ощера – любимец государя, повелел им следовать в Кремль. Схватились
