Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов
Лишённые растительности холмы отодвигают на время тайгу, предлагают мне удобную стоянку вдали от болотистых мест. Бескрайность болот уже пройденной мной зоны, без сомнения, результат слияния Алдана с Леной. Холмы защищают меня от жути тайги, но подставляют неутомимому северному ветру. Гребу задом наперёд, чтобы избежать конфронтации лицом к лицу. К тому же так я выигрываю десять градусов температуры, использую другие мускулы и двигаюсь быстрее, ибо мне нужно меньше уловок против ветра. Одежда, что я надел на себя и на голову, мешает слышать окружающие шумы. Избегаю грести близко к берегу, но постоянно наблюдаю за движением на воде. Эта бдительность утомительна.
После очередного виража возникает чудо: солнце пробивается сквозь облака, отражается в воде, и величественно появляются Верхоянские горы. Каждый день они поднимаются всё выше. Я ещё не вижу деталей, но контуры проявляются всё ярче. При виде такой красоты я ещё раз доволен, что отказался от такси. Чудо растворяется, когда я покидаю фарватер-обольститель. Река опять становится огромной. Ветер удваивает свою силу, хотя борьба с ним и без того тяжела. Я больше не узнаю Лену. Неужели она заснула в преддверии зимы? Мои мысленные пожелания она не слышит. Приходится бороться с чрезвычайно сильным ветром, который несёт меня назад. Иногда, правда, когда он утихает минут на десять, я отмечаю присутствие великолепного течения.
Побеждённый, предпочитаю спрятаться в укромном месте около леса и разжигаю огонь на одном квадратном метре. Угли, расположенные в конце песчаного склона, подпитываются стволами поваленных деревьев, которые лежат друг за другом, образуя линию по всему склону. Эта ситуация позволяет провести спокойно всю ночь, не заботясь о дровах для костра. Хорошо разгоревшийся огонь возвращает спокойствие и уверенность. Моя жизнь на привале ограничена десятью метрами вокруг палатки и дистанцией до каноэ. Иногда я жалею, что не могу полностью насладиться великолепием окружающих мест, но присутствие дикой фауны – часть этого великолепия. Засыпаю, предвкушая, что мне осталось лишь сорок километров до человеческого жилья.
Утром меня будит не приветливое лицо незнакомца, но морда животного, которое обнюхивает палатку. Застываю от страха. Крепко сжимаю топор, готовый бороться с медведем, и громко свищу в свисток. Теперь слышу, что когти скребут брезент. Но вдруг раздаётся лай. Открываю молнию и вижу морду большой белой собаки. Она неистово облизывает мне лицо. Отталкиваю её и выбираюсь из палатки. «Что ты делаешь здесь?» – говорю я ей, думая, что она может ответить, как Слава, но у неё нет этой способности. Собака прыгает от радости, виляет хвостом, особенно, когда видит, что я несу с каноэ рюкзак с провизией. Ищу вокруг охотников на лодке, но пейзаж без каких-либо следов человека. Тогда я делю с этой неожиданной гостьей моё блюдо из риса. Затем предлагаю ей вернуться туда, откуда она пришла. Она отказывается и воет на берегу, когда я выхожу на середину реки.
Опять противостою ветру, он не переставал дуть всю ночь. Белый пёс следует по берегу за моим мучительным продвижением. Волны бесятся: то настоящие валы вздымают меня почти на два метра, то ветер гонит меня назад. Если я позволю подтащить себя к берегу, волны сложатся и зальют каноэ. Нельзя ни в коем случае оказаться боком к волне или упасть в ледяную воду.
Гребу к высокому берегу, за ним надеюсь найти Сангар. Но буря препятствует пройти те несколько километров, что отделяют меня от города. Приходится выбирать новый привал в этом адском хаосе. Белый пёс жмется ко мне. Он ложится около палатки и охраняет меня всю ночь.
Его присутствие загадочно. Породу его я не могу определить. Он ростом с волка, и морда у него как у северных гончих. Как он оказался в этих краях? Здесь нет дороги на Сангар, только природный массив, трудно пересекаемый, а также хаотичные берега. Может быть, кто-то из жителей хотел от него избавиться? Не спрашиваю его об этом. Охотно соглашаюсь на его дружбу, даже приглашаю сопровождать меня до Арктики. Но что он будет делать на льдине? И потом – его крепкие лапы с острыми когтями окончательно разорвут брезент на каноэ, а он и так уже в плачевном состоянии.
Следующий день – истинное мучение, Лена неузнаваема, и я больше не говорю с ней. Ветер задувает во все щели и протоки. Он вездесущ и проникает даже в защищённые уголки. Это настоящее наваждение. Я готов сменить этот фронтальный ветер и яркое солнце на ветер в спину с дождём и холодом. К счастью, белая собака делит со мной это злоключение. Иногда она сидит на скале, смотрит на меня и готова сорваться с места, как бегун на старте. Она должна принимать меня за сумасшедшего. После долгих часов неистовой борьбы я различаю, наконец, первые признаки цивилизации.
В бешенстве швартуюсь возле металлических каркасов разбитых судов и развороченных бараков. Судоходное движение усиливается к вечеру, когда спадает ветер. Но мне уже всё равно, меня уже ничто не интересует, мне даже не нужен больше хороший пейзаж, я опустошён. Нервы обнажены, я готов разрыдаться. Белый пёс чувствует мою безнадёжность и ложится у моих ног. Он смотрит на меня своими искрящимися глазами…
6
Из беспощадных насекомых, встреченных на всём пути моего движения, осталась лишь комариная мошкара. Самые маленькие наиболее кровожадны. Жёлтые мухи исчезли с падением температуры, и пчелы умирают. Они отскакивают от воды или цепляются за ветки, чтобы не погибнуть живьем в песке. Некоторые кровопийцы настоящие убийцы, они опасны, ибо жалят от безнадёжности. Но я больше не обрызгиваюсь спреями, даже если несколько огромных и непримиримых комаров вонзают в меня предательские жала. Белый пёс крутится, мучимый укусами, и не замечает моего отплытия. Гребу уверенно и ритмично, решив во что бы то ни стало закончить этот венозный отрезок и восстановить силы в Сангаре.
Оставляю позади своего собачьего друга, и в это время на берегу появляется кладбище судов. Так наши дороги разделяются, ибо каждый занят тем, чтобы не столкнуться с железками. Понтонные мосты на бетонных сваях, забитые
