Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов
Гребу вдоль берега, как вдруг задул северный ветер, который напоминает, что он здесь главный и будет тормозить моё продвижение. Он – хозяин местности. Река, не превышающая здесь ширину трёхсот метров, предлагает сделать выбор. Она разделяется на рукава, некоторые из них крошечные, тупиковые, заблокированные ветвями. Мне следует выбрать правильный. Маневрирую, чтобы исправить ошибку; оглядываюсь, чтобы проверить, по-прежнему ли плывет за мной привязанный пакет.
Веревочка болтается на поверхности без пакета. Моя противоклещевая вакцина испарилась. В это мгновение мордочка бобра появляется из зарослей. Может быть, он смеётся над неловким человеком, который никак не может причалить? Действительно, берега заросли густым кустарником. По обеим сторонам реки ситуация одинаковая. Продолжаю свой путь, насмотря на встречный ветер. Проплываю мимо двух стариков, скорчившихся перед хижиной, окружённой тайгой. Они пьяны. Просят меня приблизиться. Вежливо приветствую их, занятый проблемой равновесия. Несколькими метрами дальше замечаю хутор, состоящий из десятков домишек. Изнурённый, после восьмичасовой гребли решаю остановиться на противоположном берегу. Трава здесь сожжена, торчат лишь чёрные колючки. Пробираюсь на цыпочках, чтобы поставить палатку; затем выталкиваю на гальку, метрах в двадцати от воды, каноэ. Моё стойбище кривое. Огонь костра наполняет кастрюлю пеплом. Ем безвкусные макароны и пью холодный кофе. Заползаю в палатку и тут замечаю, что поставил её на склоне. Вытягиваю усталые ноги, затёкшие к тому же от неподвижности в лодке, и бросаю последний взгляд наружу. С моего возвращения в Качуг я всё время устремлял глаза к небу: выслеживал движение облаков и их скорость, способность заволакивать небеса; проверял, какой ветер приносит дождь, какой его разгоняет, сколько времени свирепствуют грозы. Я был связан с природой и её постоянными изменениями. Эта рождающаяся зависимость расширяла моё представление о Земле. Я никогда столько не смотрел на небо. Мои глаза полны пространства.
5
Наступает день, тогда как за всю ночь я не сомкнул глаз. Ворочаясь во влажном спальном мешке, съёжившись, я слушал, как капли дождя барабанили по непрочной крыше моего шаткого убежища. Моё неровное дыхание нагнетало пар, я боялся задохнуться. Боялся также, что вода в реке внезапно поднимется и затопит меня, палаточного пленника. Но как только силы позволили мне подняться, я выглянул наружу, чтобы отметить уровень воды на коре полузатонувшего дерева и проверить, будет ли оно всё время над водой.
В результате первая ночь на реке была адом. Мои влажные брюки напоминают об этом. Чтобы немного поднять настроение, грызу семечки, подаренные бабушкой. Они лежат на непромокаемом рюкзаке, прикрытые пончо. Становлюсь любителем семечек, как все русские, горожане или деревенские жители. Действительно, разгрызть семечку зубами и извлечь из неё языком зёрнышко – это хорошо отвлекающая процедура. Хотя и река не скупа на развлечения. Русло Лены усеяно ловушками, заставляющими постоянно напрягать внимание. Течение, несущее меня, оставляет очень небольшую возможность на ошибку. Решения перед возникающими препятствиями должны приниматься очень быстро.
При приближении к селению Пуляево и его православной церкви с зелёным сияющим куполом замечаю в водах, которые я внимательно прощупываю, металлическое заграждение. Срочно торможу из страха быть унесённым течением и пристаю к берегу, чтобы сориентироваться. Убеждаюсь, что речь идёт о понтоне, типично русском плавучем мосте, который убирают к зиме. Его арматура содержит проходы для многочисленного скопления веток. К тому же течение ускоряется в этих узких проходах. Один из них мне кажется подходящим. Мешает только болтающаяся с моста железная проволока. Но, если проскочить, это мне сэкономит три часа долгого и трудного волока. Отчаливаю от берега и располагаюсь чётко напротив туннеля. Лодка виляет направо из-за плывущего дерева и становится неуправляемой. Далее она рискует столкнуться с другими стволами. Но мне удаётся выправить ход и избежать столкновения с балками моста. Теперь справа и сверху мне угрожает проволока. Я должен прыгнуть в воду или рискую потерять глаз. Тогда проворным жестом я хватаюсь за железо рукой и отвожу его, чтобы проскочить. Постепенно успокаиваюсь и задаюсь вопросом, не лучше ли было перебраться через это место волоком, по суше. Опять принимаюсь за семечки и удваиваю скорость гребли.
Дорога, которая связывает деревни Качуг и Жигалово, появляется внизу у обрывистых склонов. Она проходит всего лишь в метре от воды. Впечатление, что в Лене теперь летний уровень. Хотя половодье меня смущает, я спокоен, но при этом всё же ищу для ночёвки место повыше. Перебираюсь к берегу, противоположному дороге, потому что по ней идут грузовики, нагруженные деревом. Изведение сибирских лесов быстро догоняет разрушения, свирепствующие на Амазонке. Иркутяне становятся миллиардерами, благодаря торговле лесом, этим сибирским золотом. Нагруженные машины следуют одна за другой, поднимая пыль столбом, которая стелется над Леной, как туман. Я гребу то среди шума и гама дороги, то в полной тишине среди застывшей дикой природы. Ласка с чёрной блестящей шерстью выскакивает из воды и бежит среди камней. В то же время ястреб опускается на ветку. Я наблюдаю мгновение охоты хищных птиц. Эти места, где благодаря моему медленному и бесшумному приближению раскрывается интимная жизнь природы, умиротворяют меня. Я не выношу дорогу, города и мужские компании, которые могут внезапно вечером появиться у моего пристанища.
Тысячи ужасных сценариев приходят мне на ум. Гребу до ночи, чтобы выйти из района, где дорога
