Кевларовый век - Анна Николаевна Ревякина

Когда ранят кого-то из крови и плоти —

мужчину в окопе

или женщину в городе.

Можно видеть, как кровь настоящей рекой.

Не поверишь, но крови бывает так много

в одном маленьком человеке.

Очень много, я видела, целое море.

Когда чёрный наводчик, душу продавший

и в довесок гнилую печёнку,

стреляет без промаха.

Когда здание старой советской постройки

щурит окна слепые или, напротив,

распахнув их навстречу химерам и демонам

смотрит в небо, а небо исчиркано мелом.

Это небо немирья, на синем белые символы.

Не хочу говорить тебе, что они значат.

Я вхожу в эти здания ад-министраций.

По стеклу, проводам и чужим фотографиям.

Их сорвало со стен, разметало по лестницам.

Мне кричат, чтоб смотрела я под ноги. Господи,

я хочу посмотреть, как наступит девятое мая.

Не девятого и не мая, но ты меня понял.

То, что я никогда не забуду? Французское слово —

жалюзи, в нём и жалость, и жало.

Я увидела их, не узнала.

На полу я увидела многометровые ленты,

словно кто-то пришёл, гружённый бинтами,

и потратил неделю, чтобы их размотать.

Эти белые ленты повсюду.

Их так много, что можно вдоль горизонта.

И больное колено

моей старенькой мамы,

которая здесь, что солдат оловянный —

ни шагу назад.

Соберу эти ленты, забинтую колено

моей старенькой мамы,

пережившей донбассовский ад.

А если бы вы знали

А если бы вы знали,

какие сообщения

присылают наши русские люди,

когда кидают деньги на карту

в помощь пылающему Донбассу.

На броню и еду.

На рации и воду.

Они не пишут:

пусть враг горит в аду.

Они пишут ласково —

моему народу.

Держитесь, миленькие.

Держитесь, родненькие.

Храни Бог наших ребят.

Москва с вами.

Хабаровск с вами.

Тула и Тверь.

Калининград и Владивосток.

Они присылают деньги от родины,

которая не забыла,

по крупицам,

деньги на хлеб и «птиц» —

миллионы рублей.

Выживите!

Мы с вами.

Чем можем.

Через неделю ещё пришлю.

Детям Донбасса.

Старикам Донбасса.

На благое дело.

Помощь солдатам.

Нашим в Новороссии.

Я читаю эти сообщения и понимаю —

это поэзия.

Пёс меня разорви,

если это не самая настоящая поэзия.

Тётя Марина

Пакет градов по жилмассиву.

А поднимешь глаза – и небо всё равно синее.

Такое синее и бездомное.

«Господи, дай мне смерть скромную», —

говорит тётя Марина из Докучаевска.

Ходит в храм, причащается.

«Не хочу смерть напоказ с кровью,

пусть придёт к изголовью.

Карга или девушка – всё равно.

Не хочу на людях умирать, попадать в кино,

в хроники нашего ада».

По жилмассиву пакет градов.

Я не знаю, какого размера сердце отца Никиты,

ему приходится отпевать убитых,

помнить их по именам и душам.

По горю людскому невозможно аки по суше —

такая работа. Жуткая. Даётся по вере.

Говорят, над моим Донбассом открыты двери

в небе синем, прямо в пределы рая.

Под ногами стонет земля сырая.

У тети Марины руки натруженные, глаза ясные.

«Пусть они никогда не погаснут», —

загадала я в детстве своём быстрокрылом,

когда тётя Марина в тазу меня мыла.

Помню каждую улочку города доломитного,

по нему я на велике девочкой любопытной,

словно птица, носилась, но домой приезжала вовремя.

Небо было такое же синее, но не бездомное.

Караваем свадебным солнце над балкой.

Моей тёте Марине особенно деточек было жалко.

Сколько помню, она жалела меня, всё гладила

по рукам или волосам на скамеечке под виноградом,

приносила с работы трубочки и ватрушки.

Даже если я не была в этот день послушной.

А теперь мне жалко тётю Марину – маму крёстную.

Я давно не деточка, а сама уже тётя взрослая,

нет ни велика, ни ватрушек, ни пьес для фортепиано.

Во все стороны только дни окаянные.

И Новый год пройдёт у нас без ёлки

Александру Сигиде, позывной «Захар»

И Новый год пройдёт у нас без ёлки,

летят-летят смертельные осколки.

И Дед Мороз – двадцатилетний парень,

он в октябре под Невельским был ранен,

а в декабре, надев под шубу берцы,

стоит на главной площади Донецка.

И говорит всем нам, идущим мимо,

что «жизнь прожить – не поле перейти».

И только кормчий Млечного Пути

вдруг задаёт вопрос: «А если поле минное?»

Не хочу ничего знать про твоего Месси

Не хочу ничего знать про твоего Месси,

у меня тут город родной девятую зиму в замесе.

В кровавом замесе. Снег пополам с кровью.

Читаю сводки: «Снаряд повредил кровлю,

пожар, погибшие, анкетные данные будут позже».

И нет этого города мне дороже,

его дорожек, парков, улиц, графичного горизонта,

его красных карточек, его близости к фронту,

его позиции вне судейства и вне отмщения.

Прости меня, если можешь. Я прошу у тебя прощения.

Отвечает город протяжным гудком завода:

я прощаю-прощаю, ты не виновата, не виновата.

Отчего же так тошно тогда накануне нового страшного года,

словно смерть сама движет стрелками донецкого циферблата.

Ты слышал, Гагарин вернулся живым?

Денису Морозову

Ты слышал, Гагарин вернулся живым?

Только не Юрка, а Димка.

Из украинского плена.

Вернулось полсотни их, все как один,

с улыбками необыкновенными.

Звонят своим мамам, невестам и сёстрам.

И хочется плакать, и