Кевларовый век - Анна Николаевна Ревякина

А теперь в то вчерашнее марево вход заказан,

там до сей поры стынет чай, а в менажнице сухофрукты.

Но она не пожаловалась мне ни разу.

Она просто молчит, когда сильно стреляют, в трубку.

А когда прекращают стрелять, её голос весел.

Говорит, что Господь ей отмерил ещё немного.

Думаешь, она просто женщина по соседству?

Нет, она – хранительница Донецка.

Города, куда не ведут дороги.

Жизнь так несётся, что, кажется, врежется в стену

Жизнь так несётся, что, кажется, врежется в стену.

Было ли детство под солнцем города роз?

Были ли руки отца, колдовские, над острым коленом?

Были ли слёзы? Были. Как в детстве без слёз?

Слёзы… Они что вода из донецкого крана.

Были, лились, а теперь их дают по часам.

Лягу укладывать дочку и вспомнится спинка дивана.

В стылом Донецке стоит этот белый диван.

Я за ним сына качала в потерянном мае.

Сонные степи с тех пор у нас топчет кирза.

– Мама, я слышал или послышалось: снова стреляют?

– Спи, мой хороший, это, должно быть, гроза.

Слёзы дают по ночам, чтобы дети не знали.

Слёз этих таз жестяной, для мытья головы.

Что о нас скажут потом? Мы жили, мы воевали.

Мы воевали за то, чтобы не было больше войны.

Мариуполь

Есть у русских качество наживное.

Коль потоп, добудут чертёж адмирала Ноя.

И построят ковчег, настоящий ковчег для всех.

Над страной моей летит близорукий снег.

Где страна моя кончится, там она и начнётся.

Над Азовским морем восходит солнце,

над азовским горем взойдёт окровавленная пшеница.

Господи, доведётся ли помириться?

Мариуполь мой, бездыханное твоё тело,

сколько дней оно тлело, плавилось и болело.

Сколько дней твои люди – тусклые свечи —

до чего же хрупок мариупольский человечек.

Это новый вид, ещё не известный Homo,

обречённый выжить под обломками дома.

Обречённый смотреть на хлеб и глазам не верить.

Обречённый хранить ключи от сорванной с петель двери.

Мариуполь мой, на два берега поделённый,

принимавший в себя смертельные батальоны,

отдававший людей через узкие коридоры.

О тебе на высоком небе ведутся переговоры.

А с небес, как водится, горе заметно ближе.

Вот Азовское море берег песчаный лижет.

Вот стоит мальчонка на берегу – прогоревший факел.

Это брат мой двоюродный по отцу – Володя Ревякин.

А май уже наступил – первое, второе, третье

А май уже наступил – первое, второе, третье.

Накрывает нас, маскирует нас камуфляжной сетью.

Поднимает над миром, обещает победу.

Я иду распечатывать портрет деда.

Мастерю себе щит – палка, кусок фанеры.

У деда глаза – сухой асфальт – светло-серые.

Смотрел ими пристально – орловский русак, герой мой.

На щите – как живой дедушка мой покойный.

Был бы доволен? Вырастил хорошую внучку.

Носит мою фамилию. Ревякины – род живучий.

И строевым по Тверской тащит меня сквозь время.

Мне в сорок третьем немец стрелял в колено.

А в сорок пятом в самом начале мая

я лежал под телами товарищей, думал, что умираю.

И только в две тыщи пятнадцатом уснул мертвецким.

Лежу в Диком поле между Докучаевском и Донецком.

Лежу ни о чём не думаю и уже ничему не верю.

Я видел, как человек превращается в лютого зверя.

Но ни разу не видел, чтобы обратно зверь в человека.

Летят надо мною то ли аисты, то ли лелеки.

Летят вить гнёзда на разбитых войною крышах.

Когда-то мне моя Люба сказала: «Миша,

наши хлопцы не должны увидеть то, что снится тебе ночами».

Я тогда обманул её, ответил, что обещаю.

А в Донецке цветёт магнолия

А в Донецке цветёт магнолия.

Наш Донецк – моя внутренняя Монголия.

Я хожу по нему раскосая.

И ни одного вопроса.

Все ответы здесь.

В этом раю военном.

Нет здесь слова «месть».

Лишь работа в четыре смены.

На-гора поднимают правду —

донбасское злато.

Слышь, работают «Грады», —

аккомпанемент для русского мата.

А в Донецке цветёт магнолия

на бульваре солнца русского ямба.

Моя внутренняя Монголия

вне бессовестной пропаганды,

вне всего, что имеет цену,

бесценная моя родинка

на израилевом колене,

на руке, не закрытой броником.

А в Донецке цветёт магнолия

медовая бесконечная.

Много ль знаю о боли я,

много ль знаю о смерти я?

На бульваре торгует ландышами —

цветами из Красной книги —

просто женщина ненакрашенная.

Приглядишься – глаза Марии.

Все там будем, в той книге Красной,

вымирающий вид растений.

Во дворах ландыши – рясно —

нашим мёртвым постели стелют.

Осторожно, двери закрыты, водитель сосредоточен

Осторожно, двери закрыты, водитель сосредоточен,

пассажиры смотрят в окна, как убегают обочины.

С шакальей улыбкой миномётчик выпустит мину,

громко крикнет: «За Україну!»

Раньше за Украину пили, закусывали, а теперь убивают,

миномётчик улыбается миномёту, говорит: «Баю-баю…

Спите, суки, босоногие сепары, русские пропагандоны,

а я, моторний, поїду додому.

А ви вже приїхали. Выходите, чего разлеглись-расселись».

Миномётчик будет улыбаться, пока не заболит челюсть.

Миномётчику скажут дома: «Розкажи нам, Рома,

вони насправді зайва хромосома?»

Рома кивнёт, дотронется до ямочки на подбородке,

попросит борща с чесноком, чёрного хлеба, водки,

и расскажет о том, как миномёт с первого выстрела дал осечку.

Мама заплачет: «Боже мій, як небезпечно!»

Когда ранят кого-то из крови и плоти