Рецепт (любовь) по ГОСТу - Вадим Фарг
— Приятного аппетита, тварь, — сказала я в пустоту и шагнула к лестнице.
* * *
А тварь снова захотела «пожрать», но молекулярная кухня не терпит суеты, грязных рук и чиновников из областной администрации. Особенно последних. Они разрушают хрупкую структуру эмульсий одним своим присутствием, словно слоны, забредшие в посудную лавку с тончайшим фарфором.
Я стояла у своего стола из нержавеющей стали, который отмывала сегодня ровно сорок минут, и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Мой мир — это царство точности. Здесь правят весы, отмеряющие ингредиенты до сотой доли грамма, и су-вид, поддерживающий температуру воды без погрешностей. А сейчас в этот храм науки и вкуса вторглось инородное тело.
Инородное тело по фамилии Клюев. Он сидел за лучшим столиком в пустом зале, куда его с дрожью в коленях проводил наш директор, и с выражением глубочайшего страдания тыкал вилкой в моё творение.
— Это что? — спросил Клюев, поднимая глаза на меня. В его взгляде читалась вся скорбь русского чиновничества, вынужденного работать вдали от столичных ресторанов.
Я поправила идеально белоснежный китель, на котором не было ни единой складки, и сделала шаг вперёд. Каблуки гулко цокнули по кафельному полу.
— Это деконструкция борща, Эдуард Вениаминович, — произнесла я ровным, лекторским тоном. — Сфера из свекольного сока с эссенцией чеснока, покоящаяся на подушке из сметанной эспумы.
Клюев поморщился, словно я предложила ему съесть живую жабу.
— Эс… чего? — переспросил он, брезгливо ковырнув «подушку». Белоснежная пена, над текстурой которой я билась три часа, предательски осела.
— Эспума, — терпеливо повторила я, сжимая руки за спиной так сильно, что ногти впились в ладони. — Это пенка. Легчайшая текстура, которая позволяет раскрыть вкус продукта, не утяжеляя желудок.
— Пенка, значит… — протянул чиновник. — У меня такая в ванной бывает, когда шампунь перелью. А еда где, Марина… как вас по батюшке?
— Владимировна.
— Марина Владимировна. Я сюда ехал по бездорожью сорок километров, не для того, чтобы вы мне сопли на тарелке приносите. Разноцветные.
Я набрала в грудь воздуха, чтобы объяснить этому пещерному человеку разницу между высокой гастрономией и его привычным кормом, но тут за моей спиной раздался характерный звук металла о точильный камень.
Кто-то с методичностью маньяка точил огромный нож.
Я обернулась. На «тёплой» половине кухни стоял Михаил. Он опирался бедром о свой закопченный стол и с лёгкой ухмылкой наблюдал за моим фиаско, поигрывая своим любимым тесаком.
— Михал Саныч! — рявкнул Клюев, завидев знакомое лицо. — Ну хоть ты скажи! Что это за издевательство над государственным служащим?
Михаил неспешно вытер руки о фартук, который, в отличие от моего, видел жизнь во всех её проявлениях, от угольной пыли до пятен масла, и пересёк границу. Он подошёл к столику, возвышаясь над чиновником, как скала.
— Доброго здравия, Эдуард Вениаминович, — пробасил он. — Не серчайте на Марину Владимировну. Она у нас человек искусства.
— Искусства? — фыркнул Клюев, отодвигая тарелку с деконструкцией борща подальше. — Искусство, Миша, это когда ты после бани выходишь, а на столе запотевший графинчик и селёдочка с лучком. А это… — он неопределённо махнул рукой в сторону моего шедевра. — Это диверсия.
Михаил посмотрел на меня. В его глазах плясали бесята.
— Ну зачем вы так сразу, — примирительно сказал он, но я чувствовала подвох. — Марина Владимировна вам объясняет: это же эспума. По-нашему, если по-простому, то пена для бритья, только из свеклы. Модно, стильно, молодёжно. Для тех, кто на диете и духом питается.
Я метнула в него взгляд, которым можно было бы резать стекло.
— Михаил Александрович, — процедила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. Странно, до этого дня я даже отчества его не знала. — Я бы попросила вас не переводить мои термины на ваш… диалект.
— А я что? Я ничего, — он развёл руками, и этот жест был полон такого обезоруживающего простодушия, что мне захотелось ударить его скалкой. — Я просто помогаю наладить коммуникацию. Видите, гость недопонял концепцию.
В этот момент в дверях зала возник Пал Палыч. Он был всё ещё бледен, взъерошен, а галстук сбился набок, напоминая петлю висельника.
— Эдуард Вениаминович! — задыхаясь, пролепетал он, семеня к столику. — Всё ли в порядке? Как вам наша… кхм… инновационная кухня? Мы стремимся к звёздам, так сказать, к мировым стандартам!
Клюев тяжело вздохнул, достал из кармана пиджака платок и промокнул лоб.
— Пал Палыч, — устало произнёс он. — Твои стандарты меня в гроб загонят. Я вот смотрю на это, — он снова указал на несчастную сферу, — и думаю, а не закрыть ли мне вашу богадельню к чёртовой матери?
В зале повисла тишина. Пал Палыч схватился за сердце и пошатнулся.
— Как… закрыть? — прошептал он.
— А так, — Клюев вдруг ударил ладонью по столу, заставив приборы подпрыгнуть. — Санитарные нормы, пожарная безопасность, нецелевое расходование продуктов… Да я причин найду вагон и маленькую тележку! Ты посмотри, чем людей кормите! Это же насмешка!
Я почувствовала, как краска отливает от лица. Моя кухня… Моё оборудование… Мой проект, в который я вложила душу, сбежав из Москвы в эту глушь ради чистого эксперимента…
— Эдуард Вениаминович, — начала я, пытаясь спасти положение. — Мы можем приготовить что-то более традиционное. Утиная грудка су-вид с конфитюром из морошки…
— Опять су-вид! — взревел Клюев. — Дался вам этот су-вид! Я нормальной еды хочу! Человеческой!
Михаил, который всё это время спокойно стоял рядом, вдруг шагнул вперёд, заслоняя меня своим широким плечом от гнева чиновника.
— Эдуард Вениаминович, не кипятитесь, давление подскочит, — спокойно сказал он. — Марина Владимировна просто хотела вас удивить. Она у нас из столицы, там сейчас так принято. Но мы всё поняли. Исправимся.
Клюев прищурился, глядя на Михаила снизу вверх.
— Исправитесь? Ну-ну. Значит так. Я сегодня ночую здесь. У меня проверка по району. Вечером, часов в семь, я вернусь. И чтобы на столе была «Царская поляна» как положено. Грибочки, дичь, пироги, чтоб дух захватывало. Если будет хоть одна молекула этой вашей пены… — он многозначительно замолчал, обводя взглядом зал. — Закрою завтра же. Печать на двери повешу и свет отключу.
Он тяжело поднялся, бросил салфетку на стол и, не прощаясь, направился к выходу. Пал Палыч, семеня ножками, побежал за ним, что-то униженно бормоча в спину.
Мы остались одни. Я, Миша и остывающая «деконструкция борща», которая теперь казалась мне самой нелепой вещью на свете.
Я медленно выдохнула и прислонилась бедром к столу. Ноги дрожали.
— «Царская поляна», — повторила я, глядя в пустоту. — Он издевается? У нас поставка продуктов только в пятницу. В холодильнике три перепёлки и ящик рукколы. Из чего я ему «поляну» накрою? Из желатина и воздуха?
Михаил хмыкнул,
